Нелюбушка

Глава тридцать третья

– Мамочка, ты вся светишься! – восторженно прошептала Аннушка, сжимая в ручках кружку с теплым молоком с медом. В ее возрасте детям еще не знакомы метафоры, и я насторожилась. – Посмотри, ты сияешь!

Слабое, но свечение от ладоней действительно исходило; я под изумленным взглядом Ефимии и восхищенным – Аннушки задрала рукав, облизала враз пересохшие губы и села.

Терзавший страх ушел, словно его стерли с измученной души чистой тряпкой, Толенька ворочался в животе, ему не терпелось появиться на свет, и я, полная неизъяснимого счастья и предвкушения родов и материнства, положила руку на живот и другую протянула дочери.

– Ну, почитай, со дня на день, барыня! – кивнула Ефимия. – Скажу, чтобы баньку не занимали, да Степану повелю подле дома сидеть и лошадь держать наготове. Ох, барышня, скоро младенчик у барыни будет! Да не визжите, барышня, и на барыне не виснете, куда, куда! А скаженная-то, вся в мать!

Я хохотала, обнимала верещащую от радости дочь, которая, похоже, смирилась, что взрослые по привычке ей врут и никакого братика нет, и вот убедилась, что ее не обманывали и вскоре она сможет качать колыбель и звенеть погремушками. Нежность к моим детям и бесстыдное женское желание раскорячиться перед доктором в самой прекрасной из всех существующих в мире поз рвались из меня вместе со смехом и глупыми слезами, и сияние разгоралось все ярче, грело пальцы, сверкало на косах Аннушки.

Надежда опустила взгляд в тарелку и криво улыбалась краем губ.

Я была уверена, что Лукищев ночью замерз, и не то чтобы я винила себя в его смерти, но все утро пребывала в раздрае и на улицу выходить не торопилась. Но преспокойно забегали мужики, Севастьянов заглянул на несколько минут веселый, как будто не говорил мне вчера странное, и про покойника возле моих дверей не упомянул.

Я все равно решила, что пьяному море по колено, с чего бы Лукищеву быть исключением. Правда, с момента, как поняла, что мне пора рожать, я наплевала на него и суетилась, как кошка, устраивала колыбельку и перекладывала с места на место детские вещи.

К полудню вернулся Степка, ездивший в Лукищево-Поречное за овощами к моему столу. Овощи у него с руганью отобрала Катерина – у нее со Степаном категорически не складывались отношения, а сам Степка, взбудораженный, уселся на пол, где его запрягла – в прямом смысле – Аннушка в новенькие кукольные саночки, вытянул ноги и вывалил ворох новостей.

Лукищев – да живехонький, барыня, что ему станется! – с рассвета докучал княгине Убей-Муха, все потому, что имение свое он князю проиграл подчистую, все как есть, с мужиками, землями и медведем! Ее сиятельство повелела медведя отпустить тотчас и на капище поехала с дарами, а что теперь дары, разве помогут! Князю становилось хуже с каждым часом, дворня, видевшая его издали, говорила, что рожу его перекосило и он уже ничего не ест. Софья приглашала отшельниц из скита, но все зря.

Степка взахлеб рассказывал, делал большие глаза, стоически выносил Аннушкины притязания, а я в раздумьях прикидывала, когда Лукищев сделал последнюю ставку в своей жизни. Я видела Убей-Муху по дороге в Лукищево-Нижнее в тот самый день, когда я получила предложение руки и сердца, а моя сестра нанесла князю смертельный удар, от которого он уже не оправился, стало быть, пока я, как голодный вампир, умоляла Софью впустить меня, Лукищев за ломберным столом прощался с имением.

Ко мне он приезжал, вероятно, рассчитывая уцепиться за соломинку и поправить свои дела.

– Я вот чуть не запамятовал, барыня, я вам письмо привез! – хлопнул себя по лбу Степан.

Ван Йик ответил, вот только что ответил, я понятия не имела и с умным видом таращилась на письмо. Степка объявил, что агроном был доволен и дал ему золотой. Я намек поняла и выдала Степке, как доброму вестнику, еще одну монетку в надежде, что вести и вправду добрые.

Севастьянов отлучился, перевести письмо было некому, и я бросила его на стол и ушла с Аннушкой встречать поезд. Мартын Лукич наделал новые игрушки, нарядный дед Семен вел торговлю, Степка достал гармонику и завлекал покупателей. Сторож из Семена был вороватый, а коробейник вышел хоть куда, возле его лотка всегда толпился народ и раскупал все до последней игрушки – и крестьяне, и чистые господа, и это оставалось для меня загадкой, но не такой, чтобы я занимала ей все свои мысли. Анна иногда надувала от обиды губки, и я объясняла, что такое товар-деньги-товар, не то чтобы она осмысливала мою заумь, но удовлетворялась сластями из станционного буфета.

Я замоталась в платок, но люди меня с моим свечением видели и косились, перешептывались, а парочка самых смелых баб с выпирающими животами даже подошли ко мне с просьбой «позолотить». Я в благодушии полезла в кошелек, но оказалось – бабы хотели, чтобы я приложила руку к их животам.

– Добрая барыня, даст вам Светобог милости, да побольше! – кланялись бабы, а я хохотала, в глубине души ужасаясь собственной безбашенности – не рано ли я смеюсь, ведь явно я не последняя, не слишком ли я уповаю на чудеса?

Вернулись мы к обеду, и Наденька, усевшись за стол, как обычно гримасничала.

– Ты господина ван Йика наняла, Любанечка?

– Ты прочитала письмо? – удивилась я неприятно, но не тому, что сестра влезла в мою переписку. Для Софьи уже не тайна, что я сманиваю ее персонал, но сестра знает язык, а я? Я, конечно же, знаю тоже, только мне предстоит учить его с нуля.

– Ты его бросила как ненужное! – фыркнула Наденька, я махнула рукой. Все, что касается имения, отойдет до весны, я даже со строительством не успеваю, но Софья может из вредности предложить ван Йику сумму большую, и я останусь без агронома.

– Оно нужное. Наденька, прочти мне его еще раз, будь мила.

Ван Йик и без того собирался покинуть Лукищево-Поречное, видя настроения среди крестьян, и мое предложение ему льстило. Наденька читала через пень-колоду, блея и спотыкаясь, я лишь взмолилась про себя, чтобы она чего не переврала. Копошиться с детским уголком я притомилась, день потек уныло и лениво, к обратному поезду я не пошла, чувствуя усталость, и когда устраивалась полежать, заметила, что живот мой сполз вниз – значит, уже вот-вот…

Мне хотелось как можно скорее родить и приложить к груди сына, и вместе с тем я осознавала, что магия не всесильна, полагаться на умение доктора наивно, и Анна может остаться сиротой – нет, все гораздо хуже. Она останется сиротой при тетке, моей сестре, и пусть Анна перестала от Надежды шарахаться и демонстративно ее избегать, она тетку никак не принимала. Дело дрянь – Надежда не любила племянницу, зато очень любила деньги и балы, и я не знала, как быть.

Ночью я проснулась от того, что кот вонзил в мое предплечье когти. Я распахнула глаза, дернула рукой, чтобы согнать пушистую дрянь с кровати, и мне показалось, что я увидела рядом Надежду с подушкой.

По спине пробежала капля ледяного пота, я моргнула. Дверь, как и всегда, была заперта, в спальне пусто, но ручка дернулась… или мне померещилось. Я погладила кота, он покрутился, устраиваясь поудобнее на подушке, и заурчал, положив голову мне на сияющую руку.

Наутро станцию замело молодым свежим снегом, крупные хлопья сыпались с неба, как конфетти, было пасмурно и сыро, но сугробы лежали знатные, Анна счастливо визжала, просясь на улицу, а я сияла уже, как начищенный медный грош. Мартын Лукич при виде меня обалдел, но совладал с собой и шепнул мне на ухо, что сделал малышке саночки. Я кивала, лукаво глядя на Аннушку, прислушивалась к шевелению Толеньки и отпустила дочь гулять с «бабушкой и дедушкой».

В который раз я перебирала вещи: маленькие, словно игрушечные, распашонки, одеяльца, пеленки, а еще здесь нет памперсов, и придется мне на своей шкуре испытать пророчество современных мне бабушек – поле, подгузники и стряпня. Ничего, с этим я справлюсь, самоуверенно думала я и прикидывала, кому и как буду делегировать заботы. На улице послышались перезвон колокольчиков, конское ржание, зычные голоса, и я замерла, собрав вещи в ворох и прижав к груди. Ничего хорошего я не ждала от незваных гостей.

– Барыня? – Катерина сунулась в дверь, буравя меня тяжелым взглядом, но так она смотрела на всех, кроме Севастьянова. – Барин вас кличет, и барин какой-то до вас. Важный! В меху весь, как губернатор!

Готовая ко всему, и даже к тому, что с колокольчиками ко мне пожаловал бывший муж, я распахнула дверь кабинета и уткнулась животом в необъятную спину. Плюс у этой спины – это не Всеволод, каким я его помню по смутным снам, и сомневаюсь, что на каторге его раскормили до размеров купца первой гильдии.

Никита Седов оказался купцом не первой гильдии, а второй, и это был громогласный, бородатый, величественный и крайне набожный человек, если я могла так сказать о почитателе всех и сразу богов этого мира. Он кланялся мне, как он пояснил, «как матушке», отдавал должное моему положению, подробно расспросил, отчего сияю, еще больше утонул в благодарностях Хранящим, степенно чаевничал и с непередаваемым уважением взирал на Севастьянова.

Седов привез бумаги отца – плотные, с императорскими вензелями, но я решила, что лучше будет их и дальше у Седова хранить, с чем он согласился. Я, запинаясь и постоянно подбирая слова, чтобы случайно не ляпнуть неуместный эпохе термин, излагала амбициозные планы. Седов кивал и прихлебывал чай из блюдца, Севастьянов присутствовал, но не вмешивался в разговор.

– Похвально, похвально, – трубно тянул Седов, поглаживая бороду. – Не ошибся в вас, матушка Любовь Платоновна, батюшка ваш, Платон Сергеевич. А я, дурак старый, еще говорил, что подумать ему стоит, да, подумать…

Лукищев мне подгадил, проиграв имение, но одновременно облегчил задачу – про него я могла забыть, а с Софьей тягаться я никогда бы и не рискнула. Седов заверил, что я не продам земли, минуя банк, а банк потребует возврата всей суммы за отчуждаемые земли. Взять деньги неоткуда – я покосилась на Севастьянова, нет, кремень, ни единый мускул не дрогнул. Я не стала ему намекать на ссуду, мне и без лишней сделки необходимы и деньги, и люди, мне нужны крестьяне, черт возьми, пусть вольные, но работники, и Седов кивком подтверждал – никак без крестьян, никак.

– Земли есть, Любовь Платоновна, мужиков купите, то наживное, мужики, – подбадривал меня он, я же думала: куплю, но где взять не просто деньги, а капиталы. Седов тоже не предлагал долг, и я его понимала, даже если я попрошу, он откажет, и я отказала бы самой себе, потому что кредитная история у меня дрянней некуда. Но Седов обещал помочь со всеми поставками, какие нужны, и записал распоряжения средствами, которые мне должны поступить в конце года. Немного, что там за три месяца накапало, но едва я со вздохом заметила, что денег следует всего ничего, Седов обиделся.

– Девять тысяч, Любовь Платоновна! Да вы, матушка, как матерая купчиха мыслите, а-ха-ха-ха! Была у меня давеча, – добавил он, обращаясь к молчащему Севастьянову, – купчиха Доронина. Ох, така-а-ая! Я ей – вон склады, матушка, а она – да что мне твои склады, тьфу, мне товару с барж на полмиллиона класть, а ты сараи какие-то! Вот так-то!

Еще не имея миллионов, я мыслила как миллионер – совсем как обучали за немалые деньги коучи в моей прошлой жизни. Я рассмеялась, чуть не выронила медовую плюшку, охнула, потому что разбудила сынишку и он сердито пнул меня ножкой, и поймала обеспокоенный взгляд Севастьянова.

– Вы в порядке, Любовь Платоновна? – спросил он, недопустимо касаясь моей руки.

Мне, будто влюбленной девчонке, нужно так мало, чтобы взлететь на седьмое небо.