Нелюбушка

Глава двадцать третья

Ни единого сомнения, отчего сердечко бедной Софьи дрогнуло. Даже я смотрела на князя как на добычу.

Девушки-девушки, слетаются точно мухи на… огонь, и не отвадишь, не оторвешь. К счастью, Софья разумна.

– Любовь Платоновна Веригина, – представилась я, как мне мнилось, с долей прохладцы, но сердце шарахалось так, словно мне и в самом деле каких-нибудь двадцать. – Экономка в доме ее сиятельства. Чем могу служить вашему сиятельству?

Благословенное показушное подобострастие, как много можно при желании скрыть за раболепной улыбкой!

– Его сиятельство приехал просить развода, – опередила князя Наденька, и я многозначительно подняла бровь. Ожидаемо, Софья на это рассчитывала, но для чего князь сообщил об этом моей сестре? Она не красавица была и до того, как мать своротила ей нос, пусть милее княгини, но не настолько, чтобы такой бравый парень терял при виде нее берега.

– Я отлучалась по делам, ваше сиятельство. – Я не имела ни малейшего представления, верно ли я веду беседу, отвечаю ли как положено, и на реплику сестры не повернула головы. – Обождите, я узнаю, где ее сиятельство. Наденька, идем со мной.

Иди-иди, мелкая дрянь. Не успели мать присыпать землей, как ты хвостом крутишь, но я упрекала ее меньше в первом и больше во втором. Все еще сияя, но с каждым шагом тускнея, сестра последовала за мной и, едва я закрыла дверь, ринулась в атаку.

– Не тебе, Любашенька, меня стыдить! – зашипела она, хотя я рта раскрыть не успела. – Князь разводится!

Короткая, но звонкая и отрезвляющая пощечина оказалась средством действенным. Темные глаза Наденьки налились слезами, губы пустились вскачь.

– Это ты как последняя блудная девка трясешь своим богатством перед мужем своей благодетельницы! – припечатала я и опять подняла руку, но передумала. – Поди к себе, прикройся и не забывай, что ты в этом доме прислуга! А потом займись, чем велела ее сиятельство, и не показывайся на глаза, вечером я все проверю!

Я специально говорила громко, чтобы князь слышал. Во-первых, бесстыдство – нагло флиртовать с мужем Софьи, которая буквально нас спасла. Их отношения – их дело, мое – поставить на место зарвавшуюся сестру. Во-вторых, я знала то, что не знала дуреха-Наденька: с князем лучше держать дистанцию, потому я дождалась, пока она, сдавленно рыдая, не скроется, и добежала до холопской.

– Где ее сиятельство? – напустилась я на мужиков. – Живо разузнайте, да не говорите про то никому, кроме меня! И пусть ждет меня, в дом не идет… Мартына Лукича сыщите, Матрена, а ты собирай ее сиятельству все, чтобы в ските укрыться. Танюшку позови, поможет.

Почему князя пустили в дом? Или он никого не спрашивал?

– Мартын Лукич! – я так налетела на несчастного старика, что чуть не сбила его с ног. – Где ее сиятельство, Мартын Лукич?

Софья в это время уже вставала с постели, слуги были предупреждены, что делать в случае приезда князя, так что же пошло не так?

– На верховой прогулке они, Любовь Платоновна, – отозвался Мартын, и был он удручен происходящим не меньше меня. – Послать, что ли, за ней, чтобы в скит тотчас ехала?

– Я уже распорядилась, – успокоила я его, но мне самой было ой как далеко до спокойствия. – Кто впустил его, знали ведь, что нельзя впускать!

Старик сокрушенно махнул рукой.

– Я и впустил, Любовь Платоновна. Ее сиятельство повелели пустить, ежели явится с разводом. А раз с разводом явился, за поверенным надо в город слать, прикажете?

– Шлите. И флигель отправьте готовить.

Я распахнула дверь в зал, где скучал князь. Хорош, ничего не скажешь, даже в роскоши дома Софьи он смотрится как бриллиант в неподходящей оправе. Я подозревала, что Софья однажды в сердцах велела дворне пустить мужа с известием о разводе, быстро пожалела об этом решении, но не предупредила меня и не отменила свой же наказ прислуге – кто поймет этих женщин?

– Ваш флигель готов, ваше сиятельство, – солгала я, но это пара минут, ну десять. – Обед вам принесут, я распоряжусь.

– Э-э… – князь смерил меня презрительным взглядом – то ли мой живот вызывал у него омерзение, то ли то, что я, дворянка, в прислугах. – Потрудитесь разыскать ее сиятельство, любезная, у меня срочное дело к ней.

Я проглотила и небрежное обращение, будто я была дворничихой или извозчиком, и покровительственный тон. Выигрывает тот, чье самолюбие удовлетворяет конечный результат, а не секундное превосходство.

– В этом доме никто не указ ее сиятельству, – с притворным сожалением объявила я. – А вот ее приказы исполняют неукоснительно, а посему, ваше сиятельство, не заставляйте мужиков бросать вилы, чтобы выталкивать вас вон. Право, мужикам на то плевать, на то они и мужики, а вот мне будет неловко звать их и напоминать о княжеской воле.

Насколько я успела узнать мужиков, плевать им не было, они бы передрались еще за право пнуть его сиятельство лаптем лично. Убей-Муха, несмотря на весь свой ослепительный лоск, смекнул, что дворня на расправу может быть скорой, особенно если ей выдать карт-бланш.

Дверь открылась, на пороге возник величавый Мартын, и я торжественно провозгласила:

– Проводите его сиятельство во флигель, Мартын Лукич. Готов он?

– Готов, Любовь Платоновна.

А врет старикан – одно загляденье.

– Сию секунду, Любовь Платоновна, – принял мою игру Мартын. – Пожалуйте, ваше сиятельство, там вам удобно будет, да и привычно.

– Да, и сразу ко мне, Мартын! – напомнила я, впрочем, это было излишне.

Я наблюдала за ними из окна. Настороженная, хмурая дворня выглядывала из укромных мест, навстречу Мартыну Лукичу и князю шли с полей уставшие девушки, Убей-Муха застыл, замер и Мартын, князь сказал ему что-то, Мартын, по-видимому, возразил, и это очень не понравилось князю.

Он выхватил нагайку – или нечто подобное – и так стегнул старика, что тот не удержался на ногах. Девушки завизжали и кинулись врассыпную, князь, не оглядываясь, быстро пошел прочь.

Путаясь в юбке, задыхаясь, поддерживая живот, рискуя растерять свои бесценные бумаги, я бросилась к Мартыну Лукичу. Вокруг уже выли девки, сбегались бабы и мужики, и я, растолкав всех и обмирая от ужаса, протиснулась к Мартыну.

– Дедушка! – я рухнула на колени, и мне было, наверное, больно, но я не чувствовала боль, только злость, топившую с головой, душившую мертвой хваткой. – Дедушка!

Мартын Лукич сидел на земле, и по лицу его катились крупные слезы, на щеке наливался алым след от удара. Давясь рыданиями, я обняла старика и уткнулась носом в его седую макушку.

– Ничего, ничего, Любушка, дочка, – шептал Мартын, гладя меня по руке. – Верой-правдой сызмальства служил, прежний барин разве что оплеухой награждал…

– Я клянусь, – проговорила я, обводя мутным от слез взглядом собравшуюся притихшую дворню, – эта тварь приговор себе подписала! Отнесите Мартына Лукича в его комнату, да пусть о нем как следует позаботятся!

Парни и мужики легко подняли старика, побежали в дом, мне помогли встать девки и бабы, и я все еще воспринимала реальность сквозь алую гневную пелену, и сердце мое билось так, что впору было пощадить себя в моем состоянии. Меня хватило лишь на то, чтобы положить руку на живот.

– Всех девок и молодух, – выдавила я сквозь зубы, – немедля услать на работы в поля, куда угодно. Чтобы пока этот выро… князь здесь, я одних старух тут видела. Настя! Настя, поди ко мне. Пойдем со мной.

Софьи все не было, и я понадеялась, что она рванула в скит. Не страшно, дворня знает, где это, а местные монашки ей с голоду умереть не дадут. Проходя мимо комнаты Мартына Лукича, я заметила через щель в неплотно закрытой двери, что возле него хлопочет Ефимия, а Аннушка сидит у старика на руках, и выглядит он молодцом и улыбается моей малышке.

Я тебя со свету сживу, выродок, за то, что ты ударил беззащитного, зависящего от тебя старика. Как – не знаю, но помяни мое слово, у меня хватит на это хитрости, закалки, подлости и сил. Ты плохо знаешь, кто такая эта никчемная беременная прислуга, и плохо знаешь, на что она способна, если ее как следует обозлить.

В своей комнате я задрала юбку, развязала ленточку, придерживавшую бумаги, вытащила нужный мне лист и примотала обратно все как было – с животом невероятно сложные манипуляции! – открыла шкатулочку и вынула оттуда мешочек. Это все, что я заработала у Софьи, но Насте нужней. Я не прощу себе никогда, если князь до нее доберется. Только не это.

– Держи, – печально сказала я, и мне было жалко не денег, черт с ними, деньги я наживу. – Ты грамотная, читать умеешь. И сильная, ты все сможешь. Бери вольную, бери деньги и уезжай отсюда как можно дальше прямо сейчас.

Настя сжимала грамоту, но не смотрела в нее. Она была в растерянности и замешательстве, и она не ожидала от меня, конечно, такого поступка.

– Уезжай, – повторила я сварливо. – Ради памяти батюшки моего, ради памяти батюшки своего собирайся и уезжай. Со станции подводы до города идут, беги туда.

– Барышня… – жалобно пролепетала Настя, но мне некогда было ее слушать.

– Прощай. Я никогда не забуду, что ты для меня сделала.

Я выскочила за дверь и буквально столкнулась с Матреной. Глаза ее были как плошки, лицо бледное.

– Что еще стряслось? Говори!

– Барыня, Любовь Платоновна… Ой, не ходите туда! – Матрена повисла на мне, оказавшись препятствием крайне внушительным, у меня даже ноги подкосились. – Барыня приехали, приказали тотчас за барином слать. Злые они, Любовь Платоновна! Ой злые! Что же творится, боги нас хранящие, уберегите!

Я старалась стряхнуть ее с себя, не тут-то было, Матрена была полна решимости не пустить меня к Софье. Какое-то время я, вся красная, пыталась ее от себя оторвать, мимо нас пробежала легкими шагами Настя и выскочила на улицу, я наконец одержала над Матреной верх.

– На что ее сиятельство злится?

– Я ведаю! – чуть не рыдала Матрена, заламывая руки. – Она Танюшке оплеуху дала! Та только шляпку взять хотела! А вы…

– А я, а за меня не переживай.

Несмотря на бахвальство, меня потряхивало. Я помнила страх Софьи и догадывалась, что в прежние разы она избегала мужа, а теперь ее мотивы переменились, и так как внешних причин я не видела или не знала, предположила, что Софья что-то решила для себя.

Разговор шел на повышенных тонах, и, разумеется, дворня прилипла к дверям, ну как обычно. Еще вчера мне пришлось бы расталкивать прислугу, но сейчас все расступились, стоило мне появиться. Я прошла к дверям, распахнула их резким ударом, и сердце мое колошматило так, что ребра болели.

Гнев – сильнейшее чувство, когда вопят «я его ненавижу», я нетактично хохочу. На такие эмоции рассудка надолго не хватит.

Софья и князь о чем-то спорили, но едва я вошла, они замолчали, князь галантно указал Софье на кресло, а она без всяких капризов села и оправила юбки, что для нее было нехарактерно. Ее лихорадило присутствие князя, но точно так же она была недовольна, что я пришла.

– Что вам, Любовь Платоновна? – осведомилась она сухо, а я стремилась докричаться до нее. Мысленно, а это заведомо идея паршивая. – Не изволите ли обождать?

Я облизала губы и прикусила язык. Сказать все как есть – за мной никогда не заржавеет, но черт бы побрал эту аристократию и их привычки не выносить сор из избы.

– Вы просили зайти, как только вернетесь, ваше сиятельство, – пробуя каждое слово как тонкий лед, сказала я. Не могла же она забыть о своих слезах, о своих просьбах, она вспоминать не могла те жуткие несколько дней рядом с этим человеком.

Софья не переставая мотала головой, и в ее желании выставить меня вон не было ничего нарочитого.

– Я вчера просила, не зная, что князь приедет, – обронила она. – Если у вас срочное дело, то говорите, нет – так оставьте нас одних и проследите, чтобы дворня не беспокоила.

Она не смотрела на мужа, но она его не боялась, весь ее вид излучал нетерпение и нравящуюся мне решимость, и отчего-то я подумала, что смерть моей матери, а может, и жертва Насти, а может, и моя жертва прежде того запустила какую-то череду поступков, на которые раньше никто так легко отважиться не мог.

Софья собирается убить князя? Она сумасшедшая, или ей за убийство ничего не грозит.

– Я в полном распоряжении ваше… – опять начала я, лишенная возможности даже корчить страшные рожи в надежде, что Софья одумается. Князь уставился на меня, глаз не сводил, и я уговаривала себя забыть о его существовании.

– Подите вон, Любовь Платоновна, – уже не пряча раздражение, велела мне Софья. – После вас позову.

Я вышла, и не оставалось сомнений, что дворня расслышала каждое слово.

– Хотите, барышня, мы с Танюшкой с той стены слушать будем? – простодушно спросила у меня подоспевшая Матрена.

– Хочу. Только на глаза ей не попадайтесь. И да, – я успела схватить Танюшку за рукав и удержала ее. – Я сказала – всех девок вон. Тебя это тоже касается.

– Я же за ее сиятельством хожу! – всхлипнула Танюшка. На лице ее отпечатался красный след от пощечины – все господа одинаковы: и моя мать, и Лукищев, и князь, и Софья. – Как я уеду?

Я задумчиво рассматривала рукав ее рубахи, словно там, в вышитых узорах, крылся какой-то ответ. Да, я себя подставляла серьезно, и стоило очень хорошо подумать, какие будут последствия моего самоуправства.

– Так и уедешь. Ни одной девки чтобы в доме не оставалось. Матрена послушает, а ты собирайся. И вы расходитесь все, делом займитесь, не топчитесь тут. Вон пошли.

Я шла по коридорам и ловила себя на мысли, что жду выстрел, на худой конец – крик, но в доме стояла тишина замогильная, жужжала и долбилась о стекло муха… ха-ха. Ни звона разбитой посуды, ни плача, вообще ничего, и мнимый покой мотал мои нервы на веретено хлеще, чем явный и ожидаемый, долгожданный скандал. К нему я была готова, но не к тому, что Софья поведет себя непредсказуемо.

Я постояла у двери комнаты Мартына Лукича, коротко стукнула, зашла, потому что мне никто не ответил. Старик сидел и выстругивал что-то из дерева, на пол сыпались остро пахнущие свежие стружки, а Аннушка преспокойно спала, раскинув ручки, на пышной купеческой кровати.

– Вот, – смущенно показал мне Мартын Лукич что-то пока абсолютно не угадывавшееся, – Любушка, дочка, Аннушке решил игрушку сделать, я ведь хорошо резал-то, да глаза стали не те…

Я улыбнулась, подошла к старику, села на пол, всхлипнув, положила голову к нему на колени.

– Дедушка, когда княгиня тебя просила князя пустить, если он с разводом явится?

Мартын Лукич отложил резьбу на стол, погладил меня по волосам, и от рук его умиротворяюще и целебно пахло деревом.

– Давно, дочка. Я уже и не вспомню.

– Сразу как я появилась в доме или время прошло?

– Время? – протянул старик. – Что ты, милая, да почитай как он первый раз приехал, так ее сиятельство и приказала впускать его, ежели он развода потребует. А если не потребует, не пускать.

Я выпрямилась, смотрела на Мартына Лукича, будто он говорил со мной не на понятном мне языке. Софья знала, что муж в любой день может заявиться и потребовать развода, но мне ни словом не обмолвилась, умоляла поддержать ее, не оставлять с ним наедине, отправить слуг к ней в скит. Или это касалось случаев, когда им не о чем было говорить?

– А князь, – пробормотала я, закусив губу, отчего вышло неразборчиво. – Князь когда-нибудь про развод заговаривал?

– Не было такого, Любушка, – замотал головой Мартын Лукич. – Что ему с ее сиятельством разводиться? А видать, нужда прижала, вот и приехал.

Любушка-Нелюбушка…

– Дедушка, а может, ее сиятельство мужу писала? Не знаешь?

Я поднялась. Мысль, пришедшая в голову, была страшна. Больше того – чудовищна, но мне уже не выбирать, за что получать пинки, а может, и того хуже. Мартын Лукич лишь пожал плечами.

– Пригляди за Аннушкой, дедушка, – попросила я и вышла, плотно закрыв за собой дверь.

К кому обратиться за помощью? Слуги убрались подальше, Настю я отослала, Аркашка все еще тут чужой, Наденька – пустоголовая дура, доверять ей я не стану даже в вопросах жизни и смерти. Я открыла дверь в кухню, рассчитывая хоть там найти кого-то, и мне навстречу поднялся Степан.

Загорелый, хотя куда уж больше, и словно возмужавший. Прасковья, толстая пожилая повариха, хлопотала у плиты, охая, вздыхая и причитая, но даже прими она мою сторону, помочь она могла, только завизжав. Степан долго смотрел на мой живот, потом прижал руку к груди и поклонился мне в пояс.

– Ты чего? – парализованными недоумением губами выдавила я.

– Да пошлют Хранящие благословение вам, барыня, – выпрямившись, церемонно и очень тихо произнес Степка. – Что за старика бесправного вступиться перед барином не побоялись, вам за то Лесобог воздаст. Так мой дядька говорил, а он в скиту жил. А я скажу – просите, что хотите, все выполню.

Я вспомнила, как они вместе с дедом Семеном презрительно отзывались о князе. Что же, бравада помогает пережить трудные времена, а признаваться залетной крестьянской девке в сокровенном по меньшей мере нелепо.

– Значит, не первый раз князь людей бьет? – так же негромко уточнила я. – А ее сиятельство знает?

– Как же первый, – Степка бросил настороженный взгляд поверх моего плеча на дверь, я обернулась, но было пусто. – Кажный раз кого-то да хлестнет. А ее сиятельство, что ее сиятельство, так и Мартын Лукич ей об том говорили. А она ручкой махнет, мол, наговор.

Вот так-так…

Но ладно.

– А еще девок пугает… – воодушевленно начал было доносить на князя Степан, но я остановила его:

– Я знаю, Степан. Лесобог, говоришь? – я приоткрыла дверь и начала потихоньку выталкивать Степку из кухни. Ни к чему, чтобы о моей задумке знал кто-то еще. – Он тебя и послал мне. Мне сейчас очень, очень нужна твоя помощь, так помоги.