Нелюбушка

Глава тридцать первая

Севастьянов выскочил первым и сразу вернулся, бледный как мел, сказал Ефимии забрать Анну и немедленно идти с ней к нему на квартиру.

– Катерина, проводи и тут же возвращайся, – хрипло велел он и снова вышел, а я стояла, и ноги мои приросли к полу. Что бы там ни произошло, моя дочь не должна ничего видеть, стало быть, случилось страшное.

Степка был немедля отправлен за доктором, и в лучшем случае они приедут через пару часов, и то если доктор на месте. Я заторможенно схватила первые попавшиеся вещи Аннушки, сунула их, смятые, Катерине и шагнула в промозглый влажный вечер вслед за Мартыном.

Ветер чуть не сбил меня с ног – желтые листья неслись по перрону и наклеивались на все, что подворачивалось им на пути. Перед домом толклись и переговаривались люди, испуганно всхлипывали бабы, мускулистые кочегары осторожно снимали с лошади девушку в светлом изорванном платье, а Степка нетерпеливо прыгал, ожидая, пока ему можно будет вскочить в седло.

– Ничего, ничего, барыня, – услышала я шепот Ефимии и хотела было наорать на нее, но подумала, что Катерина в кои-то веки всласть повозится с Анной без сурового надзора няньки. – Даст Водобог, обойдется.

Надежда была без сознания, бледная и зареванная, волосы спутаны, платье перепачкано глиной и кровью. Кочегары понесли ее в здание вокзала, но я вмешалась и приказала положить сестру у меня.

Я давно считала своим крошечный домик начальника станции, не спрашивая у хозяина, нравится ему это или нет. У меня были деньги, теперь уже были, но я оправдывала свое нежелание менять место жительства тем, что любая другая квартира будет неблизко от вокзала.

Кочегары бережно уложили Наденьку на диван и вышли, но далеко никто не ушел и уходить не собирался, все так и гудели встревоженным ульем. Я наказала Ефимии согреть воды и, когда она убежала и на несколько минут воцарилась тишина, расслышала, как под окном переговаривается народ. Я протянула руку и задернула занавеску плотнее – и без того пойдут разговоры, на то она и деревня, впрочем, как будто в мое славное прогрессивное время никто не заглядывал в чужие окна, будь они в небоскребе напротив или на экране мобильника.

Мои познания в медицине на нуле, я могу обработать царапину или дать парацетамол, но здесь нет ни антисептиков, ни жаропонижающих, и я ладонью потрогала лицо сестры, затем – руки, пытаясь определить переломы. Мне показалось, что пара пальцев у нее сломаны, и я их ощупывала, пока Наденька не отдернула руку с тихим стоном.

Ссадины на шее, на почти обнаженной груди, на предплечьях мне говорили о многом, не то чтобы я претендовала на роль криминалиста. Я подтащила к дивану стул, но садиться не стала, приподняла сестре юбку, поморщившись от странного запаха, идущего от платья. Наденька то ли очнулась, то ли вовсе в беспамятстве не была, дернулась, отпихнула меня и заревела, и я стояла в шоке, не зная, как реагировать. Слать за урядником, дождаться доктора и получить его заключение, привести сестру в чувство и заставить ее рассказать все как было?

Дверь открылась, вошла Ефимия с двумя полными ведрами, следом зашел Мартын с полупустым ведром и огромными тазами. Пока Мартын мешал в тазах воду, Ефимия вытащила из-за пояса средней чистоты тряпку, быстро порвала ее на несколько тряпок поменьше, намочила одну, выжала и с суровым лицом подошла к сестре.

– Дай, барышня, гляну. А ну дай! – прикрикнула она, потому что Наденька взвизгнула и забилась к спинке дивана. – Но-о, не ты первая, не ты последняя! – рявкнула она, шлепая Надежду мокрой тряпкой, и, пока та заходилась в писклявых придушенных рыданиях, умело начала обмывать ей ссадины на лице и груди.

Я понимала, что сестре сейчас мучительны прикосновения, стояла и кусала губы, но Ефимию не останавливала. Старуха прекрасно знала как быть, и Наденька в ее жизни действительно не первая – с той разницей, что барышня, а не бесправная крепостная, которой только и остается, что рыдать. Мартын закончил опыты с водой, достал из-за пазухи мешочек, вытряс половину содержимого в одно из ведер, посмотрел на меня. Я негромко, и вряд ли старик расслышал за ревом Наденьки, поблагодарила его и попросила отодвинуть комод, который так и загораживал проход в спальню. Мартын понял, скорее всего, по взгляду, чего я от него добиваюсь, комод отодвинул, и я наказала ему выйти и прислать в помощь Ефимии кого-то из станционных баб.

Помощь понадобится, поскольку я к сестре близко не подойду. Один удар по моему животу, и дело кончится плохо. Проходя мимо комода, я вытащила оттуда пару простыней – прости, Иван, но у меня нет другого выхода! – и в спальне достала из сундука одну из своих рубах. Тоже бывшая княжеская, как и платье, которое надето на сестре, и надеюсь, что она не обратит на это внимания.

Князь повелся не на красивое платье и не перепутал мою сестру со своей женой, он преследовал Наденьку целенаправленно, но она могла думать все, что угодно. Из комнаты донесся визг, потом звук пощечины.

– Орать будешь, когда больно! – рыкнула Ефимия. – Я тебе чего руки дергаю? А чтобы знать, что поломано, что цело!

Знахарка из нее была хороша, если бы у сестры были переломы, то из закрытых они превратились бы в открытые. Ефимия удовлетворенно хмыкнула, обнаружила, что рядом стоит, переминаясь, молодая крепкая бабенка.

– Звать тебя как?

– Наталья, матушка.

– Вон барыня тряпки дали, рви их, да раздевать барышню будем.

Не то чтобы я принесла тряпки, но спорить с Ефимией не стала, пусть делает свое дело, она в нем, несмотря ни на что, хороша. Пока Наталья готовила материал, а Ефимия стаскивала мешавшую ей шерстяную епанечку, я разорила Севастьянова еще на две простыни и положила их на стол. Ефимия, вооружившись чистой тряпкой, подбиралась к Наденьке, та поджала под себя ноги, скорчившись, и тоненько пронзительно завопила.

– Пусть она уйдет! – разобрала я. – Пусть уйдет, из-за тебя все! Ты во всем виновата! Ненавижу!

Ефимии истерики были не внове, она выверенным, заученным жестом разом перевернула Наденьку и принялась раздавать указания Наталье, невзирая на вопли. Я пожала плечами, сняла со стены накидку и вышла, притворив дверь. Я лишняя, но так и быть. Зато у меня будет время подумать.

Севастьянов сидел в кабинете, уперев локти в стол и уставившись в одну точку. Меня неприятно удивило его присутствие, но давайте не разбираться, кто доволен чьим нахождением в этом доме, а кто нет. Я покачала головой и вошла, кинув накидку на диван.

За стеной Надежда орала благим матом. Без притворства, но мне казалось – не все так однозначно, как вижу я.

– От меня слишком много проблем, Иван Иванович, – сказала я, морщась. – Мне давно надо было поблагодарить вас и уйти.

Он посмотрел на меня мутным взглядом и кивнул.

– Мне стоило давно предложить вам квартиру, которую занимаю я сам. Там сейчас Катерина с вашей малышкой.

Мы помолчали. Я понимала, о чем Севастьянов хочет спросить, как понимала и то, что он никогда не задаст мне этот вопрос.

– Моя сестра дококетничалась с князем Убей-Муха. – Да, жертва не виновата. Любой должен понимать прямое «нет». И непрямое «нет» тоже. Теперь сделаем поправку на время и на то, что я должна была предупредить сестру о возможных последствиях ее глупого флирта, а не отсылать ее в сгоревшее Соколино, ничего не объяснив.

Что не снимает ответственность с самой Наденьки. Продолжал ли Убей-Муха издеваться над женой или нет – скорее нет, чем да, поскольку однажды он едва ее не убил и сейчас должен был придержать свои склонности, но не совсем же слепая моя сестра, чтобы не видеть, что происходит, не осознавать, что с князем не стоит вообще находиться рядом. Она с первых минут вертела хвостом, пытаясь занять место Софьи.

Дура как есть, пробы на ней негде ставить.

– Степан преувеличил, Иван Иванович. Жить она будет. – Я помолчала снова. – Думаю, пока она останется здесь.

Сама не знаю, почему я взглянула на портрет молодой женщины – жены Севастьянова, черт возьми. Ладно, когда надругались над моей же родной сестрой, какой бы она ни была беспросветной идиоткой и, может, убийцей, я не должна взращивать в себе ревность. Время будет.

Может быть.

На крыльце раздались голоса, приехал доктор, прошел в комнату, и крики Наденьки вкупе с руганью Ефимии, утихшие было за стенкой, возобновились. Я не выдержала, схватила накидку и выбежала на улицу, постояла, глядя на листья, на морось, на утонувшую в призрачном мареве станцию. Вот и осень – безмолвная, хмурая, стылая, скоро настанет зима. Все проходит, и это тоже пройдет.

Я прошла к станции, где мне любезно показали, как подняться в квартиру начальника. Любопытство глодало, мне нет никакого дела до того, как Севастьянов живет, но чувства не чужды никому, даже мне, которая вся должна быть в предстоящих родах и материнстве и еще немного – в случившемся с сестрой. Нет, я осматривалась, как будто вот-вот собиралась тут поселиться.

Безликая квартира, даже проще, чем та, в которой жила я. Но просторнее – гостиная, спальня, столовая и кабинет. Я улыбнулась Катерине и вышла.

Я долго гуляла, не желая возвращаться домой. Листья все падали, откуда их только несло ветром, и засыпали перрон и новенькие рельсы и шпалы, дождь припечатывал их, как штампы, а ветер злился, пытаясь оторвать. Я не представляла, как предъявлю князю обвинения. Что скажет Софья – вероятно, она не примет мою сторону, не сейчас, когда она повторно выставила меня из своего дома, я ей очень мешаю, и, скорее всего, Надежду она обвинит в совращении. И тогда, кто знает, не светит ли ей тюремный срок.

Приедет поверенный, подумала я, и станет проще, хотя бы я смогу что-то узнать.

Суматоха стихала, мужики и бабы тянулись редкими группками по домам, стараясь не попадаться мне на глаза. Я продрогла, меня начинало трясти, и пока я шла домой, кляла себя на чем свет. Мне не хватало заболеть на последних сроках беременности, о чем я думала, именовала дурой сестру, а сама намного тупее! Договорившись до того, что надо мной надо установить опекунство, я открыла дверь и вошла.

Севастьянов работал, словно ничего не происходило, стояла тишина, на кухне кто-то гремел посудой.

Я повесила мокрую накидку поверх шинели Севастьянова и зашла в комнату. Пока меня не было, бабы как следует подкинули в печь дров, умудрились расставить по местам мебель. Ефимия прибиралась, и когда я вошла, она бросила на меня гордый взгляд и удалилась с тазами и грязными тряпками.

Доктор что-то писал за столом, это меня удивило, я полагала, что никаких назначений в это время не делали, ограничиваясь расплывчатыми бесполезными советами и упованием на волю божеств. Наденька сидела на диване, нахохлившись, в моей – бывшей княжеской – рубахе, под пледом, который взялся неясно откуда, у меня не было такого, и смотрела на меня исподлобья.

Выглядела она как барышня, которую в очередной раз поколотила чем-то первым попавшимся под руку мать, и я уверилась, что все ее стенания по поводу оскорбленной невинности – чистой воды актерство.

Хитрая дрянь, но чего ожидать, если вспомнить уличающие ее пятна на платье в ночь, когда была убита мать.

Доктор встал, я закусила губу – ему надо платить за визит, и отправилась в спальню. Деньги есть, понимать бы, что за сегодняшней ночью последует. Что если Наденька была просто избита, и вовсе не князем, кто знает, на что могла пойти обозленная Софья, у которой под носом крутили роман, пока она безуспешно пыталась зачать?

Кот сидел на сундуке и вылизывался с видом вельможи, которому плюнули на камзол. Он и в спокойные дни смотрел как на дерьмо на всех, кроме Аннушки, а сейчас испепелял меня взглядом. Мне было совестно, но я его согнала, расшаркиваться перед котом времени не было.

– Благодарствую, – криво улыбнулась я доктору, протягивая оплату, он кивнул, забрал свои бумаги, посмотрел на сестру и вышел. Я, хотя и мелькнула мысль не оставлять Надежду одну рядом с комнатой, где хранятся деньги и бумаги отца, выскочила за ним.

– Как состояние Надежды Платоновны? – спросила я тихо, чтобы не слышал Севастьянов. – Ее избили, так?

– Над ней надругались, – профессионально холодным тоном объявил доктор. – Ее обесчестили, и сделали это против ее воли.

Вряд ли он стал бы мне врать, но стоит признать, я с выводами поспешила. Значит, Убей-Муха все же нарвался на неприятности, и вопрос в том, как я смогу ему их доставить.

– Что предпринять, чтобы покарать того, кто это сделал?

Доктор откапывал свою шинель из-под моей накидки, а я-то подумала, что это шинель Севастьянова.

– В уездный суд, должно быть, следует обратиться, – пробормотал доктор, и мне его смущение не понравилось. – Повреждения вашей сестры жизни ее не угрожают, так я загляну через несколько дней.

– Постойте, – резко бросила я ему уже почти в спину. – Я еще не закончила, милостивый государь. Вам придется дать показания насчет осмотра, – добавила я, рассчитывая, что отказаться от участия в суде доктор не сможет.

– Я дам, сударыня, права не имею не дать. Но убедитесь прежде, что Надежда Платоновна захочет предавать все огласке. Всего доброго.

За доктором закрылась дверь, я выругалась и, взглянув на потрясающе занятого Севастьянова, рванула дверь комнаты.

Наденьки не было на диване. Я разъяренной коброй ворвалась в спальню и успела застать ее в опасной близости от припрятанных денег и документов. Состроив страдальческое лицо, Наденька воззрилась на меня так умоляюще, что могла обмануть кого угодно. Заживший, но все равно кривой нос, вся в синяках и кровоподтеках, обиженные, несчастные глаза.

– Ты здесь живешь? – пролепетала она. – В этом… доме? Спишь здесь?

– Выйди вон, – отчеканила я, а из-под кровати донеслось отчетливое шипение. – Тебе нечего здесь делать, – и пока Наденька, переваливаясь, что вряд ли уже было притворством, учитывая обстоятельства, покидала мою спаленку, я старалась не ругаться вслух, барыне не пристало, я и без того попрала все дожившие до моего появления приличия.

– Мне больно, – пожаловалась сестра, садясь на диван и продолжая давить мне на сострадание, которое я никак не могла в себе взрастить. – Как я… как я теперь покажусь людям на глаза?

Она схватила одну из тряпок, не пригодившихся Ефимии и Наталье, вместо платка и разревелась. Я прошла к печи, поискала заварочный чайничек. Старый, отбитый, его откуда-то притащила и отмыла до блеска Ефимия, и я следила только, чтобы она не поила своими отварами мою дочь.

Я плеснула чай в чашку и протянула сестре, она взяла, пригубила, но пить не стала и поставила чашку на стол.

– Ее сиятельство знает? – спросила я. Платье Наденьки бабы унесли, но я помнила, в какой оно было грязи. И вонь была какая-то… скотская.

Наденька всхлипнула и отняла платок от лица, облизала губы. В уголке рта запеклась кровь – все подробности она мне, разумеется, не расскажет.

– Он меня в сарай затащил, – шмыгнула носом сестра. Я сделала вид, что поверила, потому что привычки князя мне были незнакомы совершенно, но чтобы Надежда отиралась возле сарая – ну нет, ее невозможно было заставить что-либо делать, даже когда князем в имении не пахло и все, что от нее требовалось, – работать не на износ. – Говорил, что опозорит, ославит на всю губернию, что ее сиятельству все расскажет, что я сама виновата, что я развратная… Платье все порвал.

– Тебе нужно обязательно обратиться в суд, – перебила я, подумав, что Наденька не назвала мне виновного, а гормоны превратили мои мозги в кашу. Убей-Муха мог быть к надругательству не причастен, вот кто-то из озлобленных крестьян – да, легко. – А как покажешься на глаза людям, ну… Я показываюсь, ничего. А у меня положение похуже твоего будет.

Я ожидала, что Наденька начнет возражать, но исключительно по последнему пункту. Она же наморщила нос, опять всхлипнула, посмотрела задумчиво на платок, но реветь передумала, запахнула плотнее плед, понюхала его, брезгливо скривилась.

– Мерзкая баба.

– Язык свой попридержи, – предупредила я. Что там за травы навел Мартын, спросить можно, но я и так уверена – средство, чтобы Надежда не понесла. Вряд ли оно и вправду работает, но вдруг. – Попрошу принести тебе поесть, и ложись спать. Завтра отправимся в суд.

– Спать здесь? – переспросила в ужасе Наденька, зыркая по сторонам, но роскошной кровати не появилось по ее запросу, и она трясущейся рукой погладила диван и перекосилась так, будто я отсылала ее ночевать на конюшню. Высказываться против она не стала, и я приняла это за поганый знак. – В суд?

Опять ничего нового, миры и века ничего не меняют, и вместо заслуженной кары для преступника потерпевшие думают, как извлечь выгоду. Наденька, возможно, считает, что выбьет из Софьи компенсацию, вот это наивность, хотя, черт возьми, как знать, как знать.

– Я напишу письмо, – уверенно объявила она. – Пусть берет меня в жены.

Все, что касалось аргументации, суда и расследования, застряло у меня в горле. Это и в самом деле не князь, кто тогда – Лукищев, у которого я была с визитом не далее как днем и выбивала у него невыполнимые условия, а он предложил мне замуж, потому что так ему проще, и поэтому Надежда обвиняет в случившемся меня?

– Княгиня все равно скоро умрет, не сегодня, так завтра. Бессердечная дрянь, поделом ей и будет.