Нелюбушка

Глава семнадцатая

Слава богу, Настя довезла меня до околицы, но там бросила вместе с коляской и удрала в лес. И я не знала – удивляться, что Настя, водная ведьма, пусть она ей больше не была, рванула под защиту иного божества, или сойти уже с ума наконец от всего, что я видела. Или поступить так, как поступила бы та Любовь, которую где-то безумно далеко отсюда уже отплакали: глубоко и шумно вдохнуть сквозь зубы, сжать кулаки, оглянуться, убедиться, что никого рядом нет, и с громким «Йес!» выкинуть обе руки вверх.

Я доношу ребенка – если я правильно понимаю, теперь исход беременности и родов предрешен, я стану матерью здорового малыша и рожу примерно как кошка. А все прочее… ладно, зато мне стал ясен испуг Софьи и всей ее дворни при грозе, я учту это на будущее.

Этот мир опасен там, где я не подозревала, но все сложилось для меня наилучшим образом.

Или же, что тоже вероятно, меня подставили так, как я не могу даже вообразить, не то что предпринять какие-то меры против.

Софья была настолько убеждена, что все пройдет благополучно, что не повернула головы, когда я вошла. У нее настал час музицирования, поэтому рожи заранее кривила вся дворня, я, правда, сумела изобразить восторг.

Софья пошарила рукой по раскиданным на столике рядом с ней нотам и, по-прежнему не оборачиваясь ко мне, протянула исписанный лист.

– Так будет правильно, Любушка, – величаво кивнула она. – Мартыну отдадите, он знает, что с этим делать.

Я вчитывалась в ровные, словно напечатанные, строчки. Слова перед глазами не прыгали, а должны бы.

– Вы, Софья, приказали Насте… передать мне ее дар? – пробормотала я, не зная, как реагировать на прочитанное. С одной стороны, Софья права, а то, что изложено в бумаге, справедливо. С другой… мне не нравилось то, что я прочитала. – Или она предложила?

От ответа Софьи зависело многое. Моя безопасность, моя уверенность в том, что Настя нигде и ни в чем мне не навредила. Впрочем, Софья могла не знать всего.

Она вздохнула, убрала руки с клавиатуры, совсем как школьница крутанулась на изящном стульчике. Я отступила на шаг, держа злополучную бумагу, и было ощущение, что она вот-вот вспыхнет.

– Я купила Настю для вас, Любушка, – сказала Софья рассеянно. – Ко мне прибежала Аленка… это внучатая племянница Феклы. Рассказала, что с вами. Я велела позвать доктора, Фекла не пустила его на порог, я отправила Мартына…

Однако она не снизошла до того, чтобы разобраться лично, а ведь Мартын был прежде человеком Лукищева. Софья так безгранично ему доверяет или я для нее все же прислуга, пусть и вольная, или я иду чеканным шагом со своими мерками двадцать первого века прямиком в век девятнадцатый?

Я смахнула на пол какие-то ноты и села. Софья не обратила на мои вызывающие манеры никакого внимания.

– Мартын вернулся, поведал про вас, про вашего батюшку, про то, как водная ведьма его спасала, да не спасла, но то бывает. Я тотчас приказала ему ехать вместе с господином Тинно и купить вашу девку – он все выполнил. Что же, Настя не смогла помочь вам, как не смогла помочь вашему батюшке. Когда вы опять начали бледнеть, я не выдержала.

Я это помнила – Софья кричала, что Настя обещала все сделать, да не справилась. Но когда и в какой момент они решили передать мне дар и кто был инициатором? Мне казалось это важным, я сама не знала почему. Или меня больше пугало не то, что произошло в реке со мной, а то, что затем – с Настей.

– Настя призналась, что осталось последнее средство – передать вам ее дар. Я вспылила, приказала бы ее выпороть сию секунду, если бы не нужно было срочно везти вас к реке. Негодная девка, не очень-то ей и хотелось вас спасать, но деваться некуда. Я ее барыня, я повелела, она покорилась.

Софья хмурилась, кривила губы, поведением Насти она была недовольна, может, злилась, что ее власти недостаточно для строптивой девчонки, пока ли, вообще ли, как знать. Я поставила себя на ее место: я купила крепостную для спасения своей, предположим, подруги, а вредная девка сработала наполовину – я была бы в бешенстве, это так. От Насти Софья потребовала большой жертвы, но похоже, что для обеих это в порядке вещей. Для Софьи дар Насти – инструмент, которым та не воспользовалась в полной мере, для Насти слово Софьи – закон. Кто с чем в итоге остался, несущественно.

– О чем задумались, Любашенька?

Думаю, чего бы стоили жизнь и здоровье крепостного, если бы в вашем веке проводили трансплантации. О, бизнес на крови бы процветал, а ты обогатилась, княгинюшка.

– Спасибо, – просто ответила я. – И вам, и Насте.

Я сама не лучше Софьи. Все еще меня волнуют последствия для меня, а не для Насти, и знай я с самого начала, что она отныне моя крепостная, разве не потребовала бы любой ценой спасти моего сына? Рефлексии и самобичевание так приятны, когда ты жив, здоров, одет-обут, в тепле, и по щекам себя мысленно отлупить можно – ай-яй-яй, какой негодяй, воспользовался чужим положением, чтобы быть живым, здоровым, обутым, одетым…

Я вопросительно посмотрела на Софью, и она замотала головой, поняв все по-своему:

– Нет-нет, Любушка, не вздумайте говорить о деньгах! Невелика трата за девку, это мой вам подарок.

Сознавать, что я теперь тоже рабовладелица, неприятно, но отказаться – обидеть Софью, которая помогала мне от души и сделала все, что было в ее силах, так что мне остается еще пару раз отвесить себе воображаемые оплеухи и пристыдить себя, какая я мерзкая.

– О деньгах если поговорить, Любушка… – Софья сдула с лица упавшую прядь, потом убрала ее за ухо. – Узнать бы о ваших правах, о вашем наследстве, я вашу долю бы по хорошей цене выкупила. Погодите несколько дней, оправитесь, дам вам денег и коляску, поедете в Ленберг, и на постой денег дам, «Империал» там чудесная гостиница!

Этот чертов мир похож на мой прежний как две капли воды. Единственные, кто, кажется, не попытался с меня поиметь хоть шерсти клок, это куры.

– Я съезжу, пожалуй, Софья, вы правы.

Съезжу хотя бы затем, чтобы узнать – тебе за каким дьяволом сдалось мое наследство. Не исключаю, что тоже по широте души.

Я проведала Аннушку – она спокойно спала. Ефимия, сидевшая с прялкой возле кроватки, сообщила новости препаршивые – Анна вспомнила мои прежние мучения, хотя и не знала причины, да и сейчас, разумеется, не связывала мое состояние с беременностью. По малым летам моя дочь не предполагала, что я могу не выжить, а у Ефимии достало ума ее этим не пугать. Я же обошлась с этой информацией более чем цинично – сделала выводы: Любовь была беременна, может, не один раз после рождения Анны, и все ее попытки выносить второго ребенка окончились ничем. Софья, сама того не ведая, поступила мудро, велев Насте спасти мою жизнь.

Я отыскала Мартына Лукича, отдала ему дарственную на Настю, он заверил, что сделает все в лучшем виде. Я невзначай поинтересовалась, не вернулась ли Настя – нет, не видали ее, – и отправилась утолять свои печали в самый крайний покосившийся домик.

Фекла собиралась на капище, разоделась, что я ее не сразу узнала, и мой визит был ей некстати, но она терпеливо ответила на мучающие меня вопросы. Да, не секрет, что дары Хранящих редки, передаются от матери к дочери и с рождением первенца-сына пропадают, оттого ведьмы после рождения первой дочери мужей к себе не подпускают, а те гуляют, дело-то ясное. Редко, но случается, что мальчик от обычной матери получает дар, но то Лесобог или Горобог дают, на равнинах никто о таком никогда не слыхивал, а вот ежели в горы попасть, то живут, говорят, там двухсотлетние старики, чудеса творят дивные.

– Чудеса, – повторила я уже на грани отчаяния. – То есть навредить этим даром никому никогда нельзя? Убить?

– Да что говоришь, барышня! – в священном ужасе заголосила Фекла, замахав руками, и так как держала она за лапы будущее свое пожертвование, то и курами замахала тоже. – Окаянная! А что с тяжелых баб взять, весь ум в живот уходит, а то и не вернется потом. И что дар в тебе во вред тебе же, из головы выбрось, наслушалась в городе, поди, вольномыслия всякого, что они знают, те хлыщи? Ни один Хранящий против чистого сердца да доброй воли самой ведьмы дар другому, не им избранному, не отдаст. То что, по нашему людскому помыслу делается? То по помыслу Хранящих делается. Все, иди! – Она недовольно посмотрела на меня, потом на кур, которые трепыхались, но так, без особого огонька. – Иди, да и мне пора, а хочешь, со мной Лесобоженьке жертвы возложишь? Идем-идем!

Я с сожалением отказалась, Фекла пожала плечами и ушла, размахивая курами. Приодевшаяся старуха, воодушевленная предстоящим ритуалом, скинула лет двадцать, и я озадаченно смотрела ей вслед.

Я ей поверю, просто потому, что у меня в который раз нет другого выхода.

Настя появилась только на следующий день, к тому времени я уже успела пережить все случившееся не однажды, а после беседы с Феклой все, что произошло возле святилища Водобога, для меня больше загадкой не было. Настя выжимала свою косу аккурат перед тем, как от стыда закрыть лицо мокрыми руками, и всесильное божество наградило ее за самопожертвование.

Все вокруг сходили с ума, а я воплощала невозмутимость.

– Капли воды? – в который раз переспрашивала Софья и возбужденно бегала по своей «студии». – Вы это видели, Любушка, своими глазами?

– Как вас, Софья, – терпеливо твердила я, хотя больше всего мне хотелось пригвоздить ее к холсту кисточками, чтобы она перестала мельтешить. – Она закрыла лицо руками, а когда выпрямилась, шрамов пропал и след.

Я не сказала бы, что от чуда у реки я была в таком же восторге, как Софья и дворня, да и чужие крестьяне, до которых за пару часов дошел слух. Материалисту, каким была я, всегда хочется докопаться до сути, и невозможно принять, что магия – это магия, потому что слетает к известной бабушке мировоззрение, а это, черт возьми, неприятно. Но если бы я призналась, что с удовольствием поменялась бы с кем угодно местом в первом ряду на это зрелище и ничего не попросила взамен, меня бы не поняли. Я не сомневалась, что не все будут ко мне снисходительны, как старая Фекла, которая мою хулу на Водобога запросто списала на гормоны, хотя знать не знала таких слов.

Настя рыдала в своей каморке, что добавляло в историю белых пятен и терзало меня новыми опасениями. Я отправилась гулять с Анной и заглянула к Фекле, получив от нее порцию отборных упреков – впрочем, стоило малышке удрать к цыплятам, как Фекла перестала стесняться и обложила меня такими сочными матюгами, что я онемела. Ни на рынке, ни на складах, ни даже от суровых, как канадские лесорубы, дальнобойщиков я не слышала таких образных выражений, какими меня наградила Фекла от досады, что я ничего не рассказала ей об исцелении Насти, а могла бы, вместо того чтобы задавать дурацкие вопросы про дар и то, как он на меня повлияет.

– Так бы и плюнула тебе в бесстыжи глаза! – завершила Фекла и села, обиженно шмыгнув носом. Весь ее вид говорил, что мне пора проваливать подобру-поздорову.

– Бо-ок, – подтвердила толстая рыжая курица. Фекла скосила на нее смурной взгляд, намечая кандидатку на следующую жертвенную партию.

– Так чего она тогда ревет, бабушка? – жалобно простонала я. – Если Водобог ее за доброе сердце наградил, как ты говоришь?

– А ты бы не ревела? – окрысилась Фекла. – Девка красы писаной, да жила увечной, а тут краса вернулась!

Вернулась, да не совсем, вздохнула я, судя по всему, зрение на поврежденном глазу у Насти не восстановилось, но это уже бессмысленная претензия к божеству.

– Она, пока ты тут лежала, да красавец этот твой такими взглядами кидались, аж искры сыпались, того гляди, избу мою спалят! – продолжала ворчать Фекла, откровенно дивясь моей непонятливости. – Ему-то дела нет, что девка калечная, а она на него – пыщ-пыщ, что та кошка.

Мне ли не знать, что такое стать здоровой, когда ты всю жизнь была больной! Но я так быстро привыкла к своему новому состоянию, на меня навалилось столько проблем, столько опасностей, у меня сразу появилось столько недоброжелателей, не сказать хлеще – врагов, я оказалась настолько уязвимой и беззащитной, что обменяла бы негаданное здоровье на привычные боль и скованность, чтобы быть при этом обеспеченной, спокойной за себя и детей и не преследуемой всеми подряд, начиная с родной матери.

Настя больше боролась с собой, чем отваживала Аркашку. Глупо, но она имела право лелеять свою любовь к погибшему жениху и хранить верность.

Аркадия я нашла на заднем дворе, где он без малейшей стыдливости, так свойственной большинству знакомых мне мужчин, исполнял обязанности няньки при Аннушке. То, что моя дочь, дворянка, пусть и незаконнорожденная, гонялась, вся в пыли и репьях, вместе с крестьянскими детьми за козами и гусями, его не смущало так же, как и меня.

– Как же вы порвали расписки, Любовь Платоновна! – сокрушенно произнес он, когда я села рядом с ним на скамеечку под раскидистым деревом. – Я собрал…

Не похож ведь на идиота.

– Зачем?

– Так вы сами послали меня, барыня! – изумился Аркашка, уставившись на меня своим душу вынимающим взглядом, и у меня мелькнула мысль – не крутила ли с ним барыня амуры? – Вы велели мне всех, кому Всеволод Кондратьевич проиграл, обойти, неужто запамятовали? Гусара Бронникова я, правда, не нашел, сказали, уехал он уже и с концами…

– Какой гусар? – прошипела я. Что дура-Любушка натворила, и хорошо если не озвучила это решение никому, кроме Аркадия! – Какие карты? Я не собираюсь выплачивать карточные долги, что за чушь!

Я знала, что для дворян значило проиграться. Долг чести и прочая дичь, которой еще и кичились, но в мое время – увы, я вынуждена об этом молчать и буду молчать, если не хочу, чтобы ко всем моим бедам добавился еще и какой-нибудь оголтелый душевед, который упечет меня в местную дурку, – в мое время лудомания признавалась болезнью. Чаще – игрок отправлялся из семьи на все четыре стороны: вот бог, вот порог.

Последнее, что я стала бы делать, это платить чьи-то карточные долги, даже когда пятьдесят восемь тысяч в какой бы то ни было валюте для меня были карманными деньгами.

– Пятно какое будет, Любовь Платоновна.

– Да куда мне уж падать ниже? – расхохоталась я, но негромко, чтобы не привлекать внимание детей. – Я вышла замуж за двоеженца, мои дети внебрачные, я для всех падшая женщина, я нищая, у меня нет ни крыши над головой, ни гроша своих денег. Такое дно, на котором я ныне, друг Аркадий, не пробить никакими картами… забудь все, что я сказала. Последнюю фразу. Все остальное заруби себе на носу и расписки эти сожги к черто…. к Громобогу.

По всем канонам, пока Аркашка сидел растерянный донельзя, должна была появиться Настя и состояться объяснение влюбленных, но никто каноны соблюдать не собирался. Вместо Насти вышла Матрена с зерном, куры сбежались со всех концов двора, кудахтая и шумно хлопая крыльями.

– Вы же знали, – проговорил Аркашка, поднимаясь. Чем-то я его сильно разочаровала, и он не трудился это скрыть. – Знали, что барин живет под другим именем. Знали, на что пошли, так что же вы теперь, Любовь Платоновна… эх!

Он был готов бросить наземь свою шапку, с его точки зрения, дно, которым я его так стращала, я пробила, да в общем-то и моя точка зрения по поводу себя дорогой отличалась от его ненамного. Да у меня репутация не просто дочери-своевольницы, но еще и непроходимой дуры. Я посидела, с улыбкой смотря на Аннушку и с осознанием абсолютного своего ничтожества думая, что сравнить поведение Любушки можно было только с мотивами тех самых дам, которые в мое время без памяти влюблялись в осужденных за особо тяжкие преступления и поддерживали их в нелегкой доле узников морально и материально, загоняя себя в депрессию и неподъемные долги.

Социум, который меня окружает, считает меня крайне безнравственной, но намного сложнее жить, когда ты сама себя считаешь законченной бестолочью. Печать глупца паршивее, чем клеймо аморальности, пусть я здесь единственная, кому это так.

К ночи я смирилась и с этим ударом. Если я поеду в столицу, а я поеду, у меня иного выхода снова нет, узнаю у кого-нибудь сведущего, как можно доказать карточный долг и что будет, если я сострою невинную физиономию и отправлю везучего игрока неизъяснимо далеко. В острог, к тому, кто ему и проигрался. Или, если ему неймется, к законной жене должника.

Софья терзала рояль, я сидела и слушала, и надеялась, что сегодня ночью ей не взбредет в голову поиграть в четыре руки. Любовь должна была хоть как уметь бряцать по клавишам, я могла сесть, выжать крайнюю левую педаль и озадачиться поисками рычага переключения коробки передач.

Я вспомнила, как училась водить машину, с какими мучениями, как я рыдала от боли каждый урок и в итоге, спустя два года, справилась, научилась, превозмогла, победила свое тело и сдала проклятый экзамен. Где же мне было легче, в моей прежней жизни или сейчас?

– Смотрите-ка, Любушка, что там такое? – Софья перестала играть, подошла к окну, и так как я сидела, не думая подниматься, поманила меня. – Любушка, да подите сюда!

В ее голосе слышалось нетерпение, смешанное с испугом, и я одолела лень и подошла. Оранжевое зарево вдалеке растекалось по темному небосклону.

– Ваше сиятельство, барыня! Барышня! Да вы видали? – вбежали, хотя им настрого было запрещено беспокоить княгиню по вечерам, Ефимия и Матрена. – Ваше сиятельство, да то Соколино горит! Ваше имение, Любовь Платоновна!