Нелюбушка

Глава двадцатая

Я не стала дожидаться урядника и – шли разговоры – Лукищева. Мужики громко спорили, явится он или все-таки нет, поскольку с полудня мертвецки пьян, и я поспешила убраться, не имея желания с ним пересекаться.

Мы возвращались в Лукищево-Поречное, и я старалась не думать, что Надежда убила свою мать.

Нашу мать. Причины у нее на это, бесспорно, были, а мои познания в истории государства и права были обывательскими, из фильмов и книг, я не могла прикинуть, какие у сестры перспективы избежать плахи. С одной стороны, адвокаты в эту эпоху могли без проблем надавить присяжным на жалость, с другой стороны, я помнила, что меня чуть не отправили в тюрьму всего лишь за непочтение.

Достаточно ли улик – схожих пятен на платьях? Дом был покинут, все постепенно превращалось в труху и гниль, мыши и жучки довершили дело, в мое время хватило бы двух экспертиз, чтобы доказать, что Надежда была в этой избе.

Что не докажет, что она и есть убийца. Мотив есть, улика есть, пусть не особенно говорящая, но это все, чем я располагаю, а следствие не будет даже этого иметь. Пока сестра молчит, буду молчать и я, хотя бы уже потому, что мне самой только чудом не прилетело подносом.

Было свидетельство Маланьки, но многое сперва в ее рассказе, а потом в исповеди Надежды недоговорено. Маланьке врать не было смысла.

Или был?

«Что теперь со мной будет, Любушка?» – спросила Надежда, проговорившись, что знала о смерти матери еще до того, как это стало известно всем. Но она могла подразумевать и другое – свое обезображенное лицо, жениха, спасовавшего перед трудностями, а может, и утраченную невинность, кто знал, было ли что, не было…

– Я начала новый роман! – встретила нас возбужденная Софья. Я даже не изображала заинтересованность – к чему, когда сейчас моя отстраненность получит объяснение. – У молодой графини сгорел дом… Как ваш дом, Любушка? Огнем не задело? Я хотела послать кого узнать, так представьте, вся дворня сбежала! Мартын и тот куда-то запропал.

– Дом сгорел, Софья, – ровно отозвалась я, вытягивая из тени Надежду, а та упиралась. – Мать погибла. Больше никто не пострадал. Но я вынуждена просить вас дать приют моей сестре хотя бы на время.

Софья остолбенела, но чем она поражена больше – известием о гибели соседки-помещицы, утратой нами дома или изувеченным лицом сестры? Софья постояла, нахмурилась, ахнула, прижала ладонь к губам.

– Мартын!

Старый мажордом явился почти сразу, что лишний раз убедило меня – прислуга предпочитает сидеть тише мыши, когда барыня приступает к творческому процессу. Мартын Лукич тонко разбирался в господских интонациях и распознал, что сейчас его зовут не для того, чтобы зачесть ему очередную главу или сыграть начало сюиты.

Отдав краткие и ясные распоряжения, Софья оттащила Надежду к столу, бесцеремонно рассмотрела ее раны. Я понадеялась, что она обучена какой-то элементарной медицине, в конце концов, аристократки развлекались тем, что ходили за больными, но Софья расстроенно села на соседний стул и посмотрела на меня, одними губами прошептав: «Настя».

Да, Настя. Но: я, прежняя Любовь, не знала, что Настя могла лечить, и это не удивило Агапку. Сестра же могла узнать о даре Насти, когда ходила за отцом.

Маленький Анатолий увлеченно пинал меня в живот, а кожу выше, на груди, жгли бумаги. Что, если смерть отца была такой же не случайностью, как и смерть матери, и что, если я смогу узнать это уже вот-вот?

– Бедная, бедная, – прошептала Софья, и глаза ее налились слезами. Я не подозревала в ней такой сильной эмпатии, но если вспомнить, через что прошла она сама?

Не потому ли она выкупила Настю – не для меня, а для себя. Чтобы не умереть, если вдруг – вдруг всегда случается, как правило – князь Убей-Муха явится, за ним не уследят, и Софья снова будет истекать кровью. Или она поверила, что я не дам ее никому в обиду? Так и есть, да, и снова «но» – беременная я способна лишь ударить насмерть.

Не то чтобы я исключала эту возможность. Такой, как князь, должен занять в аду свое место, есть тут ад или нет.

– Ваше сиятельство, вы Настю нашу купили, – произнесла Надежда, не поднимая головы. – Вы, может, не знаете, ваше сиятельство, но она водная ведьма. Она лечить умеет, дар у нее такой.

Я коснулась запястья сестры, и на что мои руки казались мне замерзшими, Надежда была холодна, как лед.

– Настя не моя больше, Надежда Платоновна, – Софья поднялась, переставила подсвечник подальше, так, чтобы свет не падал на сестру, я покачала головой – немыслимая деликатность, и если в этом веке учили такому, то жаль, что все утрачено. – Я подарила ее Любови Платоновне, но, милая, у Насти нет больше дара.

Молчание было многообещающим, я не могла вообразить, что последует за этим признанием – истерика, обвинения, расспросы, но, оттолкнув открывшего дверь Мартына, влетела Фекла. Даром что разменяла вторую сотню лет, бабка была когда нужно проворной. В руках у нее были пахнущие кульки, за пазухой торчали веточки, из коридора доносился куриный протест.

– Я, барыня, ваше сиятельство, трех курей взять повелела! – отчиталась она в ответ на немой вопрос Софьи и беспрестанно кланялась. – Как Лесобоженька будет добр, излечит барышню соколинскую. А, барышня, повернись, да что меня, старуху, сторониться, я ж не сваха, а ну! – Фекла так цапнула Надежду за нос, что сестра закричала от боли, а я чуть не рявкнула. – Но трех курей мало, ваше сиятельство. А вот гусачка бы? А?

Надежда вскинулась, вскочила, вырвалась из цепкой хватки деревенской знахарки, едва не сбив с ног Мартына Лукича, и выбежала, рыдая. Фекла развела руками – нет значит нет.

– Отыщи барышню, Мартын, – со вздохом приказала Софья, отворачиваясь к окну. – Устрой ее в одной из комнат, что Любовь Платоновна освободила. А ты, Фекла, не уходи пока, вдруг Надежда Платоновна передумает…

Я пробормотала извинения и спешно вышла. Я не намерена была искать сестру или расспрашивать ее, я направилась в свою комнату, успокаивая разошедшегося Толеньку и пытаясь не мучить себя версиями понапрасну.

Аннушка спала, раскинув ручки, легкий ветерок трепал занавески на окне, Ефимия прикорнула на лавке и, когда я вошла, вздрогнула и завела спросонья приятным низким голосом колыбельную, посчитав, что это малышка проснулась.

– Иди к себе, бабушка, спасибо тебе, – прошептала я, всовывая в руку Ефимии серебряную монетку. – Иди, я уже спать пришла.

– А что это от тебя, барышня, паленым-то пахнет? – полюбопытствовала Ефимия, но я отмахнулась от нее, и она ушла. Я была уверена, что и интересовалась она больше для порядка. Иногда мне казалось, что напади на усадьбу разбойники, и Ефимия равнодушно закроется в погребе, прихватив Мартына и Аннушку. Безразличие ко всему, кроме мужа и моей дочери, в ней меня устраивало как ничто.

Неслышно, чтобы не разбудить дочь, я закрыла кровать импровизированным пологом из покрывала, придвинула стул к столу, зажгла еще пару свечей и вытащила на свет бумаги. Руки дрожали, и появился новый вопрос: насколько важны документы отца, что Надежда ни разу не спросила о них? Она о них вообще знала?

Бумаги были с гербовыми печатями и витиеватыми подписями, я разложила их на столе, их было не так и много, всего четыре листа. Закладная на дом, я ее прочитала в первую очередь, и вряд ли она что решала всерьез, она должна быть стандартная, ведь редкий помещик еще не наведался по этому печальному поводу в банк.

Следующий документ тоже был банковский, я решила сперва, что имение перезаложено, но дошла до второго абзаца, и дыхание у меня перехватило.

Это тоже была типичная закладная, только вот деньги брала не мать и даже не мой покойный отец, наоборот. Огромную сумму, насколько я понимала, почти триста тысяч, мой отец ссудил на строительство…

Я утерла выступивший пот, передвинула подсвечник, передохнула, и при своей закалке годами бизнеса я боялась дальше читать. Передо мной лежал выигрышный билет, на беглый взгляд все цифры совпали, но перепроверить не доставало духу.

Ложная надежда лучше, чем никакая? Как бы не так, нет ничего больнее разочарования.

Двенадцать процентов годовых. Двенадцать. Я облизала губы, пальцем, как полуграмотная, провела по строчке, спустилась ниже. И пятнадцать процентов ежегодно спустя шесть лет после того, как железная дорога будет запущена.

Мать заложила имение, зная, что не останется без гроша, и каким-то образом рассчитывала увязать будущие дивиденды с замужеством Надежды. Я сознавала, что планы матери уже никогда не раскрою, и не верила, что все настолько идеалисты и чистоплюи, что будут нос воротить от девушки, чья сестра свою девичью честь запятнала. Вечное сияние чистого капитала без остатка выводит любое пятно на репутации.

Никто из живущих здесь пока что не знал, что эти двенадцать – пятнадцать – процентов не химера, но я-то знала! Тридцать шесть тысяч годовых, сорок пять тысяч. Для Софьи Убей-Муха гроши, как некогда для меня, но сколько людей в моем времени убивали за сорок пять тысяч рублей?

Мать была не прочь выдать сестру замуж за пьяницу и богохульника Лукищева, потому что ни единая живая душа не заподозрит ничего, если Лукищев свернет себе шею. И у Надежды – а значит, у матери – останутся оба имения и деньги. Того же Евгения отправить к праотцам сложнее, он молод, активен, ведет добропорядочную жизнь, мать вычеркнула его из списка приговоренных.

А отец? Его смерть тоже была не случайной?

Знала ли об этих бумагах моя сестра?

По датам, как я могла судить, все совпадало с рассказом Насти: дела в имении пошли паршиво еще при барине, возможно, именно потому, что все свободные средства он вложил в железную дорогу. Тогда еще только намечали строительство, до выкупа наших земель дело дошло много позже.

Третьей бумагой были ревизские сказки. В самой последней версии числились всего два мужика, как Настя и говорила, и на обратной стороне были выписаны десять баб. Имя Насти вычеркнули, и чернила были такими свежими, что я смазала их своими вспотевшими от волнения пальцами.

Моя сестра – наследница баснословного состояния, может, мне тоже кое-что перепало. Однако в тихом омуте нищих деревень водятся те еще черти, подумала я, кусая ноготь большого пальца. Завтра я должна что-то узнать о пожаре, наверняка урядник успеет что-нибудь выяснить, но если нет, то времени терять нельзя, завтра же нужно собираться в столицу. За малыша я могу уже не опасаться. Аркашка поедет со мной, хочет он или нет.

Я положила перед собой последнюю бумагу.

«Сей волей я, помещик Платон Веригин, Сергеев сын, при трезвых памяти и уме, при свидетельстве урядника Тимофея Шольца, Карлова сына, и Никиты Седова, Григорьева сына, поверенного в делах, оставляю все, что на момент смерти моей иметь буду, будь оно движимо или недвижимо, в ассигнациях, золоте или иных бумагах, равно как утварь, скотину и всех крестьян…»

Это даже не смешно, ей-богу.

«…моей дочери Любови в единоличное владение, ибо управлять капиталами рука твердая потребна, а дочь моя Любовь хоть девица, а волю являть умеет, пусть супротив воли отца. Буде на момент моей смерти дочь моя Любовь живой не окажется, то все вышепоименованное отходит детям ее под управление Никиты Седова, Григорьева сына, до совершеннолетия сыновей или замужества дочерей, а коли детей моя дочь Любовь не оставит, то выделить из имущества содержание вдове моей Марии по тысяче ассигнациями в год и дочери Надежде приданого ассигнациями пять тысяч, а прочее безостаточно вверить во владение и распоряжение полное по его усмотрению и на благо Императорскому человеколюбивому обществу, ибо я то Его Императорскому Величеству лично пообещал».

Все, что я могла сказать со всей определенностью: Императорское человеколюбивое общество к тем, кто мог убить моего отца, причислять просто абсурдно.