Несговорчивый профессор

23 глава

Разъединяю вызов, смотрю перед собой, но не вижу ни стен, ни предметов. В ушах звучит его голос: «Где ты?.. Через десять минут».

Что случилось?

В его тоне была та же опасная вибрация, что и вчера в машине.

Сердце колотится где-то в горле, отдаваясь неровными ударами в висках. Я быстро переодеваюсь и почти бегу к выходу, на ходу надевая дубленку.

Ступеньки, дверь — и морозный воздух бьет в лицо, но не охлаждает внутренний жар. Его слишком много.

Замечаю внедорожник Богдана, уже стоящий у тротуара, и направляюсь к нему.

С трудом сглатываю комок в горле, что мешает дышать, и забираюсь внутрь.

Он не смотрит на меня. Руки сжимают руль.

Однозначно что-то произошло.

Жду, что он объяснит, но профессор рывком трогается и направляется к дороге.

— Что случилось? — не выдерживаю я.

Он не отвечает. Смотрит на дорогу, но вижу, как напряжена его челюсть.

— Богдан Андреевич…

— Давай доедем до дома.

Да, разговор однозначно будет серьезным, если он не хочет говорить в машине.

Отворачиваюсь к окну и просто жду, когда мы минуем расстояние от моего дома до его.

Вскоре машина замедляет ход, сворачивает во двор Богуша. Он заезжает на свое место и глушит двигатель. Тишина в салоне становится оглушительной.

Я сижу, сжавшись в комок, и жду распоряжений.

— Пойдем, — выдыхает он.

Молча выхожу из машины и следую за ним к подъезду. Поднимаемся по лестнице. Профессор открывает дверь и пропускает меня вперед.

Вхожу.

В квартире пахнет кофе и одиночеством. Все так же чисто, как после уборки, но теперь в воздухе висит новая напряженность.

Он скидывает пальто, вешает его, потом так же медленно снимает пиджак. Движения размеренные, но в них нет прежней уверенности. Он будто измотан.

— Хочешь чаю? — спрашивает, не глядя на меня.

— Не надо, — бормочу останавливаясь посреди комнаты, не зная, куда деться, куда приткнуться.

Богдан поворачивается. Стоим и смотрим друг на друга. Он — в рубашке с закатанными до локтей рукавами, я — в дубленке, которую еще даже не сняла. Между нами — целая вселенная невысказанного и этого дикого, не утихающего притяжения.

— Теперь скажешь, что случилось?!

— Ректор вызывал. Кто-то, видимо, донес про нас.

Мир на секунду уплывает. В глазах темнеет. Я чувствую, как кровь отливает от лица, оставляя кожу ледяной.

— Про нас? Но у нас ничего не было!

Пожимает плечами.

— Видимо, хватило того, что было.

— Но кто?!

— Вот именно. Кто? — он резко поворачивает голову, и его взгляд впивается в меня. — Кому ты рассказывала, Лиза?

— Я… Я никому ничего не говорила! — вырывается у меня, голос срывается на высокой, обиженной ноте. Мне неприятно, что он меня подозревает. — Ни Каролине, ни Вере! Ни слова!

Наступает тяжелая пауза.

— Значит, не ты.

— Не я, — подтверждаю шепотом.

Богдан коротко кивает, потом проводит рукой по лицу, и в этом жесте столько беспомощности, что мое сердце сжимается.

— Извини, что наехал, — говорит неожиданно. Голос тихий, низкий. — Просто… я должен был услышать это от тебя.

Я замираю, и мой гнев и обида куда-то испаряются, сменяясь щемящей, острой нежностью.

— Я бы никогда так не поступила.

Он смотрит на меня. Его темные глаза в полумраке комнаты кажутся бездонными. В них теперь нет ни гнева, ни подозрения. Только глубокая, беспросветная усталость, и что-то еще… Что-то похожее на ту же нежность, что сковала и меня.

Богдан делает шаг ко мне. Потом еще один. Я не отступаю. Стою, затаив дыхание, чувствуя, как бешено бьется сердце.

Он останавливается совсем близко. Его руки медленно поднимаются и ложатся мне на плечи. Через ткань дубленки я чувствую тепло его ладоней, их легкую дрожь.

— Лиза, — произносит профессор мое имя, и оно звучит на его губах как-то по-новому. Не «Королева». Не «студентка». Просто — Лиза.

Я поднимаю на него глаза. Вижу каждую морщинку у глаз, каждую черточку. Вижу ту самую уязвимость, которую он так тщательно скрывает от всего мира, и больше не могу сдерживаться.

Мои руки сами находят его лицо. Ладони прикасаются к щекам, к жесткой щетине. Он замирает, его глаза темнеют.

— Богдан, — шепчу я, и это первый раз, когда я называю его по имени.

Что-то срывается и внутри него, и его руки скользят с моих плеч, обвивают талию, прижимают к себе. Я чувствую его твердое, горячее, живое тело через все слои одежды.

А потом его губы находят мои.

Этот поцелуй не похож ни на один из предыдущих. Он не властный, не пьяный, не отчаянный. Он… нежный, медленный, исследующий. Будто он впервые касается меня и хочет запомнить каждую деталь.

Его губы мягко скользят по моим, теплые и чуть влажные. Богдан не торопится, не требует, а просит, и я отвечаю. Открываюсь ему полностью, позволяя ему вести, позволяя себе раствориться в этом ощущении.

Руки запутываются в его волосах, тянут его ближе. Он издает тихий, сдавленный стон, и его язык осторожно касается моей губы, просит входа. Приоткрываю рот, и наши языки встречаются. Медленно, почти лениво, мы изучаем вкус друг друга. Кофе, его особенный привкус, и что-то еще, сугубо мужское, от чего кружится голова.

Профессор отрывается от моих губ, чтобы оставить горячий, влажный поцелуй в уголке рта, на щеке, на линии челюсти. Его дыхание обжигает кожу, его руки скользят под мою дубленку, находят молнию и медленно расстегивают ее.

— Можно? — шепчет прямо в губы, и в его голосе — хриплая, едва сдерживаемая страсть, прикрытая слоем нежности.

Я могу только кивнуть, не в силах вымолвить ни слова.

Он стягивает с меня дубленку, она падает на пол с глухим стуком. Потом его пальцы находят подол моего свитера, забираются под него, касаются кожи на животе. Я вздрагиваю от прикосновения, от электрического тока, который пробегает по всему телу.

— Ты такая красивая, — шепчет, глядя мне в глаза, и в его взгляде нет привычной оценки, только восхищение и что-то похожее на благоговение.

Прозвучавшие слова заставляют меня сгорать изнутри. Я тянусь к рубашке Богдана, дрожащими пальцами расстегиваю первую пуговицу, потом вторую. Ладони ложатся на его горячую, твердую грудь. Чувствую биение его сердца — такой же бешеный ритм, как у меня.

Он помогает мне, скидывает рубашку через голову. И вот передо мной сильный, рельефный и… реальный мужчина. Шрамы на костяшках, все те детали, что сводили меня с ума издалека, теперь здесь, под моими пальцами.

Я прикасаюсь к ним, провожу ладонью по его груди, чувствую, как напрягаются мышцы под кожей. Он закрывает глаза, его лицо искажает гримаса наслаждения.

— Лиза… — снова шепчет, и это звучит как молитва.

Его руки возвращаются ко мне, снимают свитер, осторожно, как что-то хрупкое. Потом лифчик. Холодный воздух комнаты касается кожи, но я не чувствую холода. Я горю.

Горю от его взгляда, который медленно скользит по моему обнаженному телу, полный такого обожания.

Богдан опускается на колени передо мной. Его губы касаются кожи на животе, оставляют горячий, влажный поцелуй. Потом ниже.

Его пальцы ловко расстегивают мои джинсы, стягивают их вместе с трусиками. Я стою перед ним совершенно голая, дрожа от волнения и ожидания, но точно не от стыда. В его взгляде нет осуждения, только желание и та самая нежность, которая размягчает все внутри.

Он поднимается, берет меня на руки так легко, будто я ничего не вешу, и несет к дивану. Кладет, сам ложится рядом, опираясь на локоть, и снова смотрит.

Его рука медленно, как бы не решаясь, ложится мне на бедро, скользит вверх, к талии, к груди. Каждое прикосновение — обжигающее, но такое бережное.

— Я так давно этого хотел, — признается он тихо, его губы снова находят мои в нежном, долгом поцелуе.

— Я тоже, — выдыхаю, обвивая его шею руками и притягивая к себе. — Все время. Во сне. Наяву.

Больше слов не нужно. Его тело накрывает мое. Оно тяжелое, теплое, желанное. Мы двигаемся медленно, неторопливо, как будто у нас впереди целая вечность. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый вздох выстраиваются в единую, совершенную симфонию.

Когда он входит в меня, мир сужается до точки соприкосновения. Это не яростное соединение, а медленное, глубокое погружение, от которого перехватывает дыхание.

Богдан замирает, глядя мне в глаза, и я вижу в них все: и остатки страха, и усталость, и облегчение, и ту самую всепоглощающую страсть, которая наконец вырвалась на свободу.

— Ты моя, — шепчет он, начиная двигаться. — Моя катастрофа. Мой ураган. Моя Лиза.

И я отдаюсь этому движению, этому ритму, этому человеку. Вся моя злость, обида, претензии — все растворяется в волне нарастающего удовольствия. Я чувствую только его тело, его запах, его движения. Цепляюсь за его сильные плечи, впиваюсь губами в его кожу, тону в этом ощущении полного единения, которого так не хватало все эти недели вражды.

Богдан ведет нас к краю, медленно, не торопя, давая мне время почувствовать каждую секунду. А когда наконец накрывает, я кричу, зарывшись лицом в его плечо, а он, содрогаясь, прижимает меня к себе так крепко, будто боится отпустить.

Мы лежим, сплетясь, тяжело дыша. Его рука не отпускает мою талию, голова покоится у меня на груди. В комнате тихо, лишь слышно наше дыхание да далекий гул города за окном.

Я глажу его темные, мягкие волосы, чувствую, как под моими пальцами постепенно отпускает напряжение в его теле.

— Что теперь будет? — тихо спрашиваю я, боясь нарушить эту хрупкую гармонию.

Профессор поднимает голову, смотрит на меня. Его глаза теперь спокойные, ясные. В них читается решение.

— Не знаю, — говорит он честно. — Но теперь я знаю точно, чего не хочу.

— Чего?!

— Не хочу терять тебя.

Он целует меня снова — мягко, нежно, как бы запечатывая это обещание. А я закрываю глаза и просто чувствую его тепло, его вес на себе, его сердцебиение в такт моему.

Проблемы не закончились или, может быть, только по-настоящему начались, но сейчас это неважно. Сейчас есть только мы и эта тишина после бури, сладкая, хрупкая и бесконечно дорогая.