Несговорчивый профессор

Эпилог

Мой мир больше не кристаллическая решетка. Он — аморфная, динамичная, постоянно меняющаяся структура, но в этом нет ничего страшного. Бывает странно и неожиданно. Иногда неудобно, но точно не страшно.

Утро начинается не с мысленного построения маршрута дня, а с ее дыхания на моей груди. Тихого, ровного, иногда прерывистого, когда ей что-то снится.

Потом с совместного завтрака и поцелуев, грозящих перейти в нечто более откровенное.

В институте же я до сих пор ловлю колкие взгляды и слышу шепот за спиной. «Женился на студентке». «Скандал замял». «Удивительно, а казался таким принципиальным».

Раньше бы это въелось под кожу, как кислота, разъедая изнутри. Сейчас — отскакивает, как мячик пинг-понга от стола, потому что я не зацикливаюсь на мелочах, потому что вечером я возвращаюсь не в тихую студию состопками бумаг, а в квартиру, где пахнет ее духами, моим кофе и чем-то новым, общим — смесью наших жизней. Где на моем рабочем столе рядом с чертежами новой горелки лежит забытая ею фиолетовая заколка для волос, где она вечно таскает мои ручки, а потом так мило извиняется.

Лиза больше не моя студентка. Она все-таки не выдержала повышенного внимания к нам и перевелась в другой вуз.

— Не хочу искушать судьбу и твоих завистников, — заявила она с той самой моей любимой улыбкой и добавила, глядя мне прямо в глаза: — И не хочу, чтобы кто-то когда-нибудь решил упрекнуть меня, что ты поставил мне тройку из жалости, и вообще я учусь с помощью твоих преференций.

Гордая. Упрямая. Моя.

Иногда ночью я просыпаюсь от ее беспокойного движения. Она ворочается, бормочет что-то, и тогда я просто притягиваю ее ближе, чувствуя, как ее тело постепенно расслабляется в моих объятиях.

В эти моменты я думаю о том, что моя прежняя жизнь, мои диссертации, звания, графики, кристаллические решетки — все было лишь подготовкой. Сложной, изматывающей, но подготовкой к единственному, самому важному и совершенно неконтролируемому эксперименту. К ней.

Она до сих пор не умеет готовить нормально. Пересаливает суп, сжигает тосты. Но теперь на нашей кухне висит огромная доска, и на ней выжжены ее корявые, но точные формулы пересчета граммов в ложки, которые я для нее нашел.

Рядом — мои дифференциальные уравнения, которые она обвела розовой ручкой и подписала: «Красиво. Объяснишь позже».

Мы учимся. Не только она у меня, но и я у нее. Учусь спонтанности. Учусь смеяться просто так. Учусь тому, что можно отложить срочный отчет на РНФ, потому что она, с мокрыми от слез глазами, принесла бездомного щенка и смотрит на меня так, будто я решаю судьбу вселенной.

Щенка мы оставили. Назвали Интегралом. Лиза хохотала до слез, когда я пытался объяснить псу основы матанализа. Теперь у меня дома живет жена-ураган и собака, грызущая мои научные журналы.

Ректор больше не вызывает. Оказалось, мир не рухнул. Он просто… накренился. И пошел по новой орбите. Более хаотичной. Более живой.

Иногда, когда она засыпает, я лежу и смотрю в потолок. Мой мозг, тот самый «мощный процессор», по-прежнему работает, но теперь он прокручивает не только алгоритмы и гипотезы, а считает частоту ее дыхания. Анализирует оттенок ее смеха в течение дня. Строит прогнозы, какое лицо она сделает завтра утром, когда я разбужу ее поцелуем вместо будильника. И это — самая сложная, самая захватывающая научная задача из всех, что у меня когда-либо были.

Иногда просто вспоминаю наши «лучшие» моменты. Знакомство с ее отцом, его допрос с пристрастием, букет невесты, который погрыз пес.

Или перехожу к нежнятине. Наш недельный отпуск в Крыму, наши эксперименты с плоскостью для секса.

О чем бы я ни подумал — все вызывает улыбку.

А так я все еще Бог. Бог в квадрате. Для аспирантов, для студентов, для самого себя в лаборатории, но дома, в пространстве между ее объятьями и сопением спящего на моих ногах Интеграла, я — просто Богдан. Человек, который нашел свою главную теорему. Доказал ее не формулами, а каждым прожитым вместе днем. И принял как аксиому: любовь — это не погрешность в расчетах, это та самая искомая переменная, которая придает всем остальным уравнениям смысл.

Завтра у меня важный доклад, у Лизы начинается сессия. Мы, как всегда, не будем ничего успевать. Но мы успеваем главное — быть вместе. И когда она, зарывшись носом в конспект, бормочет что-то про «проклятые пределы», я подхожу, забираю учебник, целую ее в макушку и говорю то, что для меня когда-то было немыслимо:

— Забей. Пойдем есть мороженое. Объясню на пальцах.

И вижу, как в ее глазах, в этих бездонных голубых омутах, где когда-то плавали лишь наглость и страх, теперь живет любовь. Та самая, за которую не жалко никаких званий, никаких графиков, никаких идеально выстроенных, но таких пустых кристаллических решеток.

Да, мой мир больше не идеален, но теперь он общий. Наш. И я точно знаю — единственно верный.