Несговорчивый профессор

7 глава

Клуб «Фьюжн» — читаю моргающую вывеску на здании и хмурюсь. Даже название кажется мне претенциозным.

Останавливаюсь у входа, и низкочастотный гул басов, пробивающийся сквозь то и дело открывающуюся дверь, отдается неприятной вибрацией в грудине.

Воздух даже на улице пропитан сладковатым запахом табака и алкоголя.

Идиотизм. Чистейшей воды идиотизм — встречаться здесь, в этом царстве сиюминутных удовольствий и откровенного слабоумия. Но мой брат, этот прожигатель жизни, других мест не знает априори.

«Лучше места не найти!» — заявил он, и эта фраза уже тогда прозвучала как приговор.

Откидываю последние сомнения и толкаю тяжелую дверь. Звук обрушивается на меня физически, как удар волны.

Музыка, крики, смех — все сливается в оглушительный, бессмысленный грохот.

Свет мечется, режет глаза, выхватывая из полумрака разгоряченные, потные лица.

Мозг, привыкший к тишине кабинета и лаборатории, к точности формул, на мгновение отказывается обрабатывать этот хаос.

Лучшее место?

Что же тогда худшее?!

«Ты похоронил себя в науке», — раздается в голове вызывающий голос брата.

«Я не похоронил, — беззвучно парирую, пробираясь к бару сквозь частокол тел. — Я построил свою жизнь, свою карьеру. И мне в ней комфортно».

Бар забит. Ловлю на себе любопытные, оценивающие взгляды. Видимо, мой темный костюм и отсутствие на лице идиотской маски праздности здесь так же заметны, как формулы на доске в ночном клубе.

Я чувствую себя не в своей тарелке. Чужим.

Смотрю на часы. Я приехал на полчаса раньше. Придется ждать.

— Виски. «Гленфиддих», если есть. Без льда, — говорю я бармену, перекрывая голосом грохот басов.

Кивает.

Пока он наливает, мой взгляд непроизвольно скользит по танцполу. Вихрь тел, ритмичные, почти животные движения. И тут мое сердце, обычно равномерное, как метроном, делает один резкий, сбивающийся удар.

Она?

Королева Елизавета?

Приглядываюсь. Точно.

Блондинка в центре этого водоворота.

Она в коротком черном платье, которое облегает ее стройную фигуру, как вторая кожа. Светлые волосы, выбившиеся из укладки, разметались по плечам. Девчонка выглядит дико, сексуально и завораживающе, и я, не отрываясь, смотрю, как она сексуально закидывает голову и закрывает глаза.

Отворачиваюсь, но уже через минуту снова смотрю, как моя двоечница танцует с какой-то отчаянной, исступленной самоотдачей, будто пытается выплеснуть через танец что-то, что сидит глубоко внутри. Какую-то боль. Или злость.

«Красивая», — констатирую я про себя с холодной, беспристрастной точностью ученого.

Она действительно потрясающе хороша. В этом нет никаких сомнений. Даже здесь, в этом мареве, она сияет, как алмаз среди бутафории. Но это сияние — обманчиво. Оно не имеет никакой внутренней ценности. Красота без интеллекта — все равно что идеально отполированный кристалл без кристаллической решетки.

Заставляю себя отвернуться и делаю глоток виски. Теплая, терпкая жидкость обжигает горло.

Зачем я вообще пришел?

Зачем поддался на уговоры человека, который даже слово держать не может?

Мысленно я уже составляю ему текст: «Встреча отменяется. Место неподходящее».

Достаю телефон, но вместо того, чтобы написать, опять залипаю на девчонку.

Она едва стоит на ногах, или мне кажется?

Замечаю рядом с ней какого ухаря. Он обнимает ее за талию, она слабо пытается отстраниться, но ее движения вялы, несогласованны.

Острая, инстинктивная тревога колет меня под ложечкой.

Что-то не так. Чувствую.

Приглядываюсь. Это не просто пьяная студентка. Она... не в себе. Я уверен.

Ее поза, ее стеклянный, несфокусированный взгляд...

Парень тянет ее к выходу, к боковой двери, ведущей на парковку. Она упирается, но ее сопротивление настолько слабо, что он его просто игнорирует. Козел даже смеется, и в его смехе слышится что-то хищное, торжествующее.

Почему-то кажется, что уводит он ее не по доброй воле.

Мысль проносится сама собой, прежде чем я успеваю ее проанализировать.

Внутренний критик сразу же язвит: «А тебе какое дело, Богуш?

Она сама пришла сюда, напилась. Получила то, что хотела. За свои поступки нужно отвечать. Разве нет?»

Да, но нет.

Я отставляю бокал с таким звонким стуком, что бармен вздрагивает, и, встав со стула, делаю несколько резких шагов, рассекая толпу, как ледокол.

— Лиза, — зову ее, догоняя. Мой голос, привыкший командовать в аудитории, звучит тише обычного, но в нем та же сталь.

Блондинка медленно поворачивает ко мне голову. Ее взгляд мутный, не уверен, что она меня узнает.

— Богдан…? — ее губы с трудом выговаривают мое имя и даже не осиливают отчество.

Парень оборачивается. На его наглом, симпатичном лице читается раздражение.

— Эй, мужик, не мешай. Мы уезжаем, — бросает он мне, продолжая тянуть Лизу за собой.

Мой взгляд скользит по его лицу, а затем возвращается к девчонке.

— Лиза, ты в порядке?

— Конечно, в порядке! — парирует парень. — Отстань от нас. Это не твое дело.

— Лиза, — повторяю я, игнорируя его полностью. — Ты хочешь уехать с этим человеком?

Она смотрит на меня, и в ее глазах сквозь алкогольную пелену проступает что-то вроде осознания.

— Я... не знаю... — шепчет она с трудом, почти так, как сегодня отвечала мне на экзамене.

— Все, пошли, — рывком тянет ее парень.

Моя рука сама собой ложится ему на предплечье. Не сильно. Но достаточно твердо, чтобы остановить.

— Девушка явно не в состоянии принимать решения. Оставь ее, — говорю я, и в голосе проскальзывает тот самый тон, от которого у аспирантов подкашиваются ноги.

Он пытается вырваться, но моя хватка, отточенная годами работы в лаборатории с тяжелым оборудованием, крепка.

— Пошел ты! — рычит он.

Я больше не разговариваю с ним и прописываю самое лучшее в мире успокоительное — свой отточенный в спортзале хук с правой.

Парень летит в сторону, как куль с дерьмом, Лиза проседает без опоры, и я едва успеваю подхватить ее.

— Сам решил с ней позабавиться?!

— У меня нет необходимости спаивать женщину и увозить к себе в бессознательном состоянии, — яне повышаю голос, но каждое слово отчеканено так, чтобы дошло до этого слабоумного. — Женщины, которых я хочу, идут ко мне сами, по доброй воле.

Он замирает. Его наглость куда-то испаряется, сменяясь неуверенностью. Он оценивает меня, мой костюм, мое поведение. И, видимо, понимает, что шутки плохи.

Потом мерзавец поднимается, что-то еще бормочет, но отступает и растворяется в толпе.

«Ну и что теперь с ней делать?» — возникает вполне разумный вопрос.

Бросить ее здесь я не могу.

Отвести подругам?

Еще бы знать, где они.

Вызвать такси и отправить домой?

Но для этого надо знать ее адрес.

Везти к себе?

Я чувствую ее тело, слышу ее прерывистое, спутанное дыхание.

Внутри все сопротивляется. Она — воплощение всего, что я презираю: легкомыслие, безответственность, надежда пройти на халяву, но сейчас она не зазнавшаяся стерва, а просто... беспомощная девушка.

Смотрю в ее полузакрытые глаза и спрашиваю:

— Ну и что же мне теперь с тобой делать?