Несговорчивый профессор

25 глава

Дверь моей квартиры закрывается за мной с глухим, окончательным щелчком, отрезая меня от институтского коридора, от тяжелого взгляда ректора, от этого липкого клубка слухов и полуправд.

Воздух в прихожей прохладный, пахнет тишиной и… ее духами.

Сбрасываю пальто, пристраиваю на вешалку. Пиджак летит следом.

Чувствую, что рубашка прилипла к спине, и оттого я ощущаю себя не профессором, а боксером после десяти раундов на ринге. Все мышцы напряжены до дрожи, в ушах звенит от адреналина, но самый страшный удар уже принят.

Из глубины комнаты доносится шорох, потом быстрые шаги. Лиза появляется и останавливается в дверном проеме. Она в моей футболке с каким-то забытым логотипом конференции и голыми бесконечными и невероятно красивыми ногами.

Светлые волосы растрепаны, лицо без макияжа. В огромных глазах — целая вселенная страха, ожидания и той самой хрупкой надежды, которую я сегодня утром сам туда поселил.

— Ну что? — вырывается у нее. Голос тихий, сдавленный, будто она боится его повысить и разбудить какую-то спящую катастрофу.

Делаю шаг навстречу, снимаю очки, протираю переносицу. Усталость наваливается внезапно, тяжелым грузом.

— Как и думал, — произношу я. — Кто-то донес. Анонимно.

Она замирает и, кажется, перестает дышать.

— О чем именно?

— О нарушении этики. О «возможных отношениях», — я делаю паузу, давая словам осесть в тишине комнаты. — И… приплели, что я тебя принуждаю. Видимо, кто-то увидел нашу сцену у твоей машины и сделал свои, весьма живописные, выводы.

«Принуждаю».

Это слово повисает в воздухе, ядовитое и абсурдное.

Лиза ошарашенно таращится на меня, но вскоре ее взгляд становится решительным и целеустремленным.

— Я переведусь, — говорит она, чеканя каждое слово. — В другой институт.

Теперь я таращусь на нее. Мозг, только что работавший на низких, уставших оборотах, резко взвинчивается до предела.

— Что? — вырывается у меня.

— Я не хочу, чтобы тебя из-за меня уволили, — продолжает она скороговоркой. — Твоя работа, твоя лаборатория, твои проекты… Это же все твоя жизнь. Я не могу позволить этому рухнуть.

Она стоит передо мной — эта милая трогательная девочка, и говорит такие слова, от которых у меня внутри все сжимается от какой-то дикой, необъяснимой гордости и нежности, которая растекается по жилам горячей и сладкой субстанцией.

Мои губы сами собой расползаются в улыбке.

— Так сильно любишь? — спрашиваю, и в голосе слышится то самое непозволительное для профессора удивление и… счастье.

Она смотрит на меня, и ее серьезное, напуганное лицо постепенно смягчается.

— Очень, — выдыхает она, и это одно слово звучит искреннее любой клятвы.

Я не могу больше стоять на расстоянии. Делаю два шага, и мои руки сами обвивают ее талию, прижимают к себе так крепко, что она взвизгивает, а потом безвольно обмякает, уткнувшись лицом в мою шею.

Ее дыхание горячее, прерывистое. Я чувствую, как ее сердце бьется в том же бешеном, лихорадочном ритме, что и у меня.

И в этот момент, держа ее в объятиях, вдыхая запах ее волос, смешанный с запахом моего геля для душа, я понимаю окончательно и бесповоротно, что все логические цепочки, все взвешенные «за» и «против», все эти жалкие попытки найти рациональный выход не нужны.

Есть только одна логика.

Жениться.

Это не капитуляция. Это стратегическое решение. Блестящее в своей простоте. Элегантное, как доказательство сложной теоремы. Оно снимает все вопросы, обрубает все сплетни в корне.

Кто что скажет, если она будет моей женой?

Профессор женился на студентке?

Да, женился. Но это не интрижка и тем более не принуждение. Это чувства.

Что дальше?

Останется только поздравить нас.

— Не надо, — говорю я ей в волосы, и мой голос звучит твердо, уверенно, как в той аудитории, когда я ставил ей «неуд». Только сейчас в нем нет льда. — Никуда ты не переведешься. Все решено.

Она отрывается от моей шеи, смотрит на меня, моргая мокрыми от слез ресницами.

— Что решено?

Я отпускаю ее, беру за руку.

— Пойдем, — говорю я, веду ее на кухню. — Приготовим ужин. Я жутко голодный. А на пустой желудок такие решения не объявляют.

Она идет за мной, послушная, сбитая с толку.

— Что будем готовить? — спрашиваю, открывая холодильник. Внутри — полупусто. Я так и не доехал до нормального магазина. Зато есть кусок говядины, пара помидоров, луковица и зелень в пакете.

— Мясо и салат, — автоматически отвечает Лиза, подходя ко мне и заглядывая в железный холодящий ящик через плечо. Ее тепло снова обволакивает меня. — Я могу пожарить.

— Жарь, — киваю, доставая продукты. — А я нарежу салат.

Мы движемся на маленькой кухне, как два элемента в отлаженной, но новой химической реакции. Избегаем столкновений, передаем друг другу ножи, доски, соль. Между нами молчание, наполненное невысказанным, но оно не триггерит.

Лиза сосредоточенно стучит отбивным молотком, я режу лук. Едкий запах щиплет глаза, но я даже не морщусь. Мой мозг наконец работает четко. Выстраивает план. Финальный акт.

Я откладываю нож, беру подходящее кольцо и зову:

— Лиза.

— Да?

Оборачивается.

Нахожу ее глаза и подхожу к ней.

— Ты готова прожить со мной всю свою жизнь? До глубокой старости, — спрашиваю, не ходя вокруг до около. — Терпеть мои нравоучения, мои вечные споры с самим собой, мои ночи за статьями, мой перфекционизм, который сводит с ума всех вокруг. Терпеть меня, когда я уставший и злой. Делать вид, что тебе интересны мои графики и формулы. Слушать, как я буду читать лекции нашим будущим детям вместо сказок на ночь.

Лиза таращится на меня. Ее глаза становятся огромными, в них мелькает паника, непонимание, а потом — медленное, изумленное прозрение. Щеки заливаются густым румянцем. Она опускает взгляд на кольцо лука в моей руке, потом снова поднимает его на меня.

— Это… — ее голос срывается. — Это что, предложение?

— Да или нет, — говорю я, не позволяя себе улыбнуться. Внутри все замерло. Весь мой мир сейчас висит на этом хрупком, пахучем кольце.

Лиза смотрит на меня долго-долго, а потом на лице расцветает та самая обезоруживающая, солнечная, полная беззаботной уверенности улыбка, с которой она когда-то заявляла в коридоре, что сдаст мне экзамен. Только сейчас в ней нет наглости. Есть только чистое, безудержное счастье.

— Да, — выдыхает она. Одно слово. И для меня его достаточно.

Я беру ее левую руку. Осторожно, стараясь не раздавить, надеваю луковое кольцо на холодный безымянный палец. Оно сидит нелепо, сползает, но это лучшее, что я придумал.

— Оно такое же невыносимое, как я порой, — говорю я, не отпуская ее руку. — Но оно полезное. А я… я умею быть нежным и заботливым.

И чтобы доказать это, я наклоняюсь и целую ее. Медленно, глубоко, без той отчаянной страсти, что была утром. Сейчас этот поцелуй — обещание. Печать на договоре. Скрепление союза.

Ее губы под моими мягкие, отзываются без колебаний. Лиза бросает лопатку на стол, обвивает мою шею руками и отвечает, и в ее ответе — вся ее душа, вся ее дерзкая, бесстрашная любовь.

Поцелуй затягивается. Мир сужается до точки соприкосновения губ, до ее вкуса, до стука двух сердец. Мои руки скользят под ее — мою — футболку, находят горячую, гладкую кожу спины. Она вздрагивает, прижимается ближе, и где-то на заднем плане сознания до меня доходит шипение и треск на плите.

— А как же ужин? — бормочет она, отрываясь на секунду, ее дыхание горячее у меня на губах.

— Потом, — цежу я, прижимая ее к кухонному столу. Стопка тарелок звякает в ответ.

Хихикает.

— У нас мясо сгорит.

— Выключай плиту, — приказываю я, целуя ее шею, чувствуя, как бьется пульс под тонкой кожей.

Лиза тянется одной рукой, не отпуская меня другой.

Шипение стихает. На кухне становится тихо, если не считать нашего сбивчивого дыхания.

— Ты же голодный, — напоминает она, запрокидывая голову, давая мне доступ к ключице.

— Очень, — соглашаюсь я, и мои губы находят впадинку у ее горла. — Я хочу съесть тебя всю. Целиком. Без остатка.

Лиза смеется, тихо, счастливо, и этот звук для меня дороже любой симфонии.

— А что насчет обещания любить меня всю ночь? — шепчет она мне на ухо, и ее зубы слегка задевают мочку, посылая разряд по всему позвоночнику.

— Обещаю, — говорю я, поднимая ее и сажая на край стола. Тарелки грохочут, откатываясь в сторону. — С небольшими паузами на еду и отдых.

— А как ты завтра пойдешь на работу? — спрашивает она, уже помогая мне стаскивать с нее футболку.

Я смотрю на нее — распустившиеся светлые волосы, запрокинутое лицо, полузакрытые глаза, полные желания и доверия. Моя катастрофа. Мой ураган. Моя будущая жена.

— Сейчас каникулы, — напоминаю я, снимая с себя рубашку. — А я, как заведующий лабораторией и профессор, имею право устроить себе пару дней выходных. По семейным обстоятельствам.

Лиза открывает глаза. В них вспыхивает понимание, а потом — тот самый вызов, который я помню с самого начала.

— И это значит? — переспрашивает она, обвивая меня ногами.

Я наклоняюсь к ней так близко, что наши губы почти соприкасаются.

— Это значит, — говорю я тихо, отчетливо, вкладывая в каждое слово всю свою накопившуюся страсть, всю нежность, всю безумную решимость, — что ты моя. Полностью. Безоговорочно. На ближайшие сорок восемь часов… и на всю оставшуюся жизнь.

Лиза не отвечает словами. Ее ответ — это поцелуй, в котором нет уже ни страха, ни неуверенности. Только согласие. Только «да». Только мы.

А за окном темнеет зимний вечер, и где-то там, в большом мире, еще копошатся сплетни и интриги, но здесь, в этой маленькой вселенной из нас двоих, все только начинается. И для начала — у нас есть целых двое суток.