Ошибка по совместимости

10 Артём

Через три дня Артём забрал Настю из больницы.

Она вышла собранная, накрашенная, как будто очень старалась произвести «впечатление нормальности». Ни заплаканных глаз, ни дрожащих рук — только натянутая ровность и какая-то показная покорность в каждом её движении. Села в машину молча, не смотрела в глаза Артёму.

Он вёл машину в тишине. Не хотел слышать оправданий. И не знал, что говорить самому. Просто смотрел на дорогу и чувствовал, как странное ощущение отдалённости между ними обрастает новой формой — формальной, аккуратной. И чем дальше они ехали, тем больше у него создавалось ощущение, что Настя будто выстраивает вокруг себя фасад. Или, может, наоборот — вокруг него.

Дома Настя почти не разговаривала. Но не от холодности — скорее, от осторожности. Настя как будто боялась сделать неверный шаг. Все её действия были точными, выверенными. Не лезла в душу, не спрашивала, не оправдывалась. Просто... была рядом. И в этом «просто» было что-то странное — как если бы она старалась не раздражать его даже присутствием.

Иногда она делала маленькие шаги: подносила чашку чая, аккуратно поправляла ворот рубашки, оставляла на подносе шоколадку рядом с ноутбуком. Ничего большого, ничего личного — только тихие, нейтральные знаки. И каждый раз, делая это, она как будто смотрела на него с вопросом: «Можно уже? Простил ли хоть немного?»

Артём этого не показывал, но всё видел. И не знал, что чувствует. Обиды уже не было — слишком устал для злости. Осталась пустота и попытка разобраться — кто эта женщина, с которой он живёт.

Он приходил домой поздно. Работы было много. Проект для Литвы срывать нельзя, а с Алексеем они наконец-то вышли на уровень, к которому давно стремились. Работа спасала от мыслей. От дома.

Но Настя ждала. Всегда. С готовым ужином. С тишиной. Иногда подходила, целовала в щёку — сдержанно, почти по сценарию. И исчезала. Вела себя так, будто понимала: каждое лишнее слово может оттолкнуть.

Прошло две недели.

Он начал замечать — она не сдаётся. Осталась той же внешне, но словно что-то внутри неё стало меняться. Постепенно. Она перестала быть безжизненной. Стала чаще ловить его взгляд, чуть мягче улыбаться, оставаться в комнате подольше. Словно нащупывала путь назад. Но всё ещё с опаской.

А потом, однажды вечером всё изменилось.

Артём пришёл домой около одиннадцати. Усталый, вымотанный. И увидел Настю в полупрозрачном пеньюаре. Она стояла у лестницы и смотрела на него. Не с вызовом. Без флирта. Но и не как раньше — не как в эти две недели осторожной покорности. В её взгляде была инициатива .

Он застыл в прихожей. Настя подошла. Молча. Осторожно обняла его за талию, прижалась, поцеловала. И в этом поцелуе было то, чего не было раньше — попытка вернуть то, что, как она, вероятно, чувствовала, почти утратила.

— Что сказал врач? — спросил он тихо, отстраняясь от её губ и заглядывая в её глаза. - Можно?

Она кивнула. И тут же снова потянулась к нему.

Он подхватил её на руки и понёс в спальню.

Настя была нежной. Даже ласковой. Но без излишней страсти, без театра. Просто отдавалась — целиком. И в этой отдаче чувствовалась не любовь, нет — скорее, стремление заслужить. Переписать что-то. Вернуть баланс.

А на утро — он был окончательно сбит с толку. Она впервые сделала ему минет. Просто, без слов, без кокетства. И потом спокойно пошла готовить завтрак. Артём тогда долго сидел на краю кровати, не веря в реальность происходящего.

С этого момента всё пошло иначе. Настя изменилась.

Жизнь постепенно вошла в ритм. Настя будто перешла на другую волну — стала предсказуемо заботливой. Её поведение теперь было не просто правильным, а каким-то безупречным. Дом был идеально чист, рубашки глаженые, в холодильнике всегда стояли любимые продукты. Вечером — ужин. После — ванна. Потом — постель. Всё ровно, без лишнего шума. Без претензий. Без истерик. И без разговоров о прошлом.

Интимная жизнь тоже изменилась. Настя стала... щедрой. Каждый вечер — как ритуал: нежность, ласка, готовность. Артём сначала воспринимал это с настороженностью. Потом — с благодарностью. А вскоре — с облегчением. Он будто начал верить, что всё, может быть, действительно возвращается. Что, может, этот кошмар — просто тяжёлый эпизод, который они пережили.

На работе тоже всё складывалось как по нотам. Первый контракт с Литвой они с Алексеем вытянули на зубах, но сделали его в срок. Следующий — уже шёл легче. Потом появились клиенты из Польши, России, Латвии. Почти каждый день приносил что-то новое. Артём был увлечён. Он чувствовал себя полезным, сильным, нужным.

Алексей вёл экономику, он же — всю техническую сторону. И тандем у них был крепкий. Они понимали друг друга с полуслова. Проекты множились, штат сотрудников рос. Офис сначала был съёмный, потом они сняли этаж в бизнес-центре. Артём наконец-то почувствовал: это его. Не папино. Не дедово. Не компромисс. А своё.

Он почти не вспоминал тот разговор в баре, когда впервые всерьёз подумал уйти из проектного института. Тогда всё казалось невозможным. Не было портфолио, не было репутации, не было клиентов. Только идеи. Но отец, к удивлению, не стал мешать. Он просто слушал. А потом — помог. Без наставлений, без давления. Просто дал шанс. Через пару дней после разговора за ужином, где Артём попросил помощи, сказал:

— Начинайте. Первого заказчика я вам приведу.

С того всё и пошло.

Теперь Артём просыпался утром — и видел рядом Настю, улыбающуюся, ухоженную. Теперь минет стал ежедневным ритуалом, а потом она приносила ему кофе. Казалось бы, вот оно — счастье. Тёплый дом, красивая жена, стабильный рост.

Но иногда, очень иногда, в тишине между делом, когда он смотрел на Настю, у него появлялось странное чувство. Как будто он видит не жену, а картинку. Прекрасную, выверенную, идеально освещённую — но всё же чужую.

Он не знал, что это: остаточная боль? Недоверие? Или интуиция?

Настя, казалось, всё делала правильно. Слишком правильно. Как будто по методичке: как быть идеальной женой. Она не спрашивала о бизнесе, не требовала внимания, не жаловалась. Только иногда говорила:

— Артём, может, поужинаем где-нибудь? В субботу, например?

Он не отказывался. Да и зачем было отказываться. Настя стала… удобной. И он уже не знал — это ли и есть счастье? Или просто компенсация за ту боль, что они пережили?

Прошло девять месяцев.

Настя сдала сессию и всё чаще поднимала вопрос отдыха. Она говорила мягко, без давления, почти как просьбу:

— У нас ведь скоро годовщина, помнишь? Может, слетаем куда-нибудь?

Артём сначала отмахивался: работы было по горло, проекты, дедлайны. Но она не настаивала. Просто периодически возвращалась к теме.

Однажды вечером, когда он пришёл домой и увидел на столе распечатку туров, он почему-то не разозлился. Он вдруг понял, что действительно устал. Что давно не был на солнце, не выдыхал.

— Выбирай, — сказал он тогда. — Куда хочешь, туда и поедем.

Настя не стала долго думать. Бали. Конечно, Бали. Это было предсказуемо — именно туда стремятся те, кто хочет быть на уровне. За последний год Настя обросла жизнью, о которой раньше могла только мечтать: элитный фитнес, салоны, бутики, дорогие рестораны. Всё, что казалось недосягаемым ещё в общежитии — теперь было повседневностью.

Артёма это не напрягало. Он мог себе это позволить. Он видел: она наслаждается этим, будто впитывает.

Иногда он думал: может, вся её забота — тоже часть этого? Она просто понимает правила игры и играет честно? Он даёт ей статус, комфорт, уверенность. Она — отдачу, ласку, заботу. Такая вот гармония.

Но только иногда, среди всей этой кажущейся идиллии, к нему возвращалась старая мысль: а если бы не выкидыш, если бы не вскрылась правда — была бы она такой же? Или всё, что происходит теперь — просто страх потерять всё то, чего она добилась?

Он отгонял эти мысли.

Он хотел верить в лучшее.

Здравствуй, дорогой читатель!

И вот думаю — а стоит ли заранее визуализировать их образы? Или, может, лучше оставить пространство для воображения, чтобы каждый представил их по-своему?