Ошибка по совместимости

34 Алиса

Пролежав почти пять недель на сохранении, Алиса с облегчением вернулась домой. Катя уже три недели как была выписана и встретила её с горячим супом и чисто убранной квартирой.

Дома было хорошо. Уютно. Беззвучно пело тепло, и даже воздух казался другим — родным. Теперь Алиса по-настоящему понимала Катю, которая почти четыре с половиной месяца провела в больнице. Это был тяжёлый путь, но он сделал их ближе. Они стали не просто подругами — сёстрами по духу, по испытаниям, по молчанию, в котором всегда находились нужные слова.

За время больничного родители Алисы дважды приезжали из Полоцка, чтобы поддержать дочь и будущую внучку. Животик был ещё небольшим, но уже заметным. Когда она встала перед отцом, тот отвернулся, будто случайно, но Алиса увидела — в его глазах стояли слёзы. Она ничего не сказала, только обняла его. Всей душой была благодарна за их заботу и любовь.

Они хотели забрать её домой — в Полоцк. Там бы могли навещать её каждый день, быть рядом. Но лечащий врач оказался мудрым: объяснил, что здесь, в Минске, для неё и малышки условия безопаснее и стабильнее.

Алиса чувствовала, что родители чего-то не договаривают, но и сама не торопилась открывать своё сердце. Сейчас главное — Златка. Всё остальное потом. Потом...

После душа, смыв запахи больницы, она переоделась, запустила стирку и прошла на кухню, где Катюша уже хлопотала у плиты. Вкуснейший борщ удался на славу — особенно с чёрным хлебом и ложкой густой сметаны. А потом — ароматный чай и диван, где они устроились, укрыв пледом, будто не животы у них, а два маленьких чуда, которым уютно вместе.

— Катюша, — начала Алиса, — родители хотят, чтобы я вернулась в Полоцк после рождения Златки.

Она опустила глаза. Было неловко. Она знала: если уедет — Катя останется одна. Совсем одна.

Катя ответила не сразу. В её голосе чувствовалась лёгкая, почти неуловимая грусть. Но глаза её светились.

— Всё правильно, — сказала она. — Там они смогут помогать тебе со Златкой. А у меня… у меня теперь тоже всё хорошо. Приезжала тётя Наташа. Я всё рассказала. А она... так обрадовалась, что я сама расплакалась. Думала, осудит, а она обнимала меня, говорила, что всё будет хорошо. Представляешь? Теперь, кроме тебя, у меня есть ещё одна опора. До родов останусь в Минске, а потом — к ней. Мы с сынишкой тоже кому-то нужны.

Они обнялись. Молчали. Но думали об одном и том же: они родные. И останутся близкими всегда.

После выписки Алиса стала беречь себя. К университету — только по необходимости, на консультации. Работа — дистанционно. Маргарита Сергеевна почти запретила ей показываться в офисе. Сама навещала Алису по субботам — больше поговорить, чем по делу. Вечно жаловалась на Петра, что он «какой-то тугой», и всё сокрушалась: «Эх, не Алиса теперь начальник…»

В марте Катю вновь положили на сохранение. Но на этот раз — не из-за ребёнка. Мальчишка был крепким, активным, живот ходил ходуном, будто там был будущий футболист. А вот сама Катя с каждой неделей угасала — синяки под глазами, серое лицо, изнеможение. Угроза висела не над малышом, а над ней.

Алиса осталась одна в квартире — с Златкой под сердцем. Теперь их беседы стали по-настоящему личными. Она говорила с малышкой, задавала ей вопросы, смеялась, когда та отвечала лёгким толчком.

В конце мая Катя родила — на две недели раньше срока. Сыночек оказался настоящим богатырём. Катю капали, восстанавливали, и через 10 дней их выписали. В Минск сразу приехала тётя Наташа и забрала обоих к себе. А в это же время Алиса защищала диплом. На отлично. И не потому что «живот жалко», а потому что это была её стезя — и она знала, что делает.

Схватки начались резко. Вечером пятницы. Боль накрыла волной, вырвала дыхание. К счастью, мама приехала за неделю до этого. Она держала Алису за руку всю дорогу до роддома. Скорая. Белые стены. Врачи. 12 часов схваток. Боли. Молчания. Крика. Глубинной, животной борьбы.

А потом — крик. Писк. Её девочка.

Златка.

Когда Алиса прижала её к груди, мир перестал существовать. Всё сжалось в одной точке — между её сердцем и этим крошечным существом с глазами Артёма. С тем самым взглядом. Тихим. Глубоким. Родным.

Через месяц — переезд в Полоцк. Дом. Родные стены. Дедушка, который не выпускал Златку из рук. Она стала «ручной», как смеялась мама. Если он уходил на работу, Златка тут же просилась обратно — на ручки.

Работать было невозможно. Маргарита Сергеевна понимала. Договорились: Алиса вернётся к делам, когда подрастёт малышка. Год. Или два. Как получится.

И это было лучшим решением.

Златка росла. В три месяца — отит. В семь — бронхит. Потом зубки. Потом ещё что-то. Алиса жила этим. Дышала. Радовалась.

Ровно в год малышка пошла. Уверенно. Немного неуклюже. Уже умела собирать пирамидку, показывать, где глазки и носик, обнимать, целовать, повторять слова, пританцовывать под музыку.

По выходным — исключительно «дедушкина девочка». Вечером, как только он переступал порог — Златка бежала к нему, не видя преград. Это была особая связь. Мама даже обижалась: «Почему внучка деда больше любит, чем бабушку?»

Алиса только улыбалась. Она знала: между дочкой и отцом есть своя невидимая нить. Возможно, Златка подсознательно заменила папу на дедушку. А, может, просто… так бывает.

Алиса часто смотрела на неё и думала об Артёме. С благодарностью. Его глаза — в её глазах. Он смотрит на неё через дочь. В остальном же Златка — вылитая Алиса.

Она думала, что будет похожа на Еву. Но — нет. Ева была другим светом. А Златка — её собственное солнце.

И боль… та боль, что раньше жгла грудь, теперь приходила всё реже. И уносилась ветром.