Попалась - не отпущу

Глава 4

— Все хорошо? — Он чуть склонил голову, и мягкий свет из окна подчеркнул линию скулы; тень от ресниц скользнула по щеке, и от этого простого человеческого лица внутри стало неожиданно спокойно.

— Лучше, чем хорошо, — ответила я, слыша, как предательски дрогнул голос. Он заметил, конечно, но не стал улыбаться победителем, только выдохнул и на секунду прикрыл глаза, будто тоже запомнил этот звук.

Мы остались стоять у окна. Город за стеклом выглядел как декорация: мокрый асфальт, вытянутые в нити огни фар, редкие прохожие, которые всегда куда-то спешат. Полумрак номера отрезал нас от остального мира; лампа за шторой оставляла на стенах теплые пятна, и казалось, что если шагнуть в них босиком, будет горячо.

Его ладони все еще держали мою талию. Пальцы медленно сползли ниже, отпуская, чтобы дать мне пространство. Он остался рядом, на расстоянии одного шага, и от этого шага зависело слишком многое.

— Воды? — спросил он, словно предлагал не столько пить, сколько передышку.

Я кивнула. Он отошел к столику, взял бутылку и два стакана. Лед звякнул о стекло, и этот простой звук вдруг показался особенно громким, почти смешным. Мелочи умели возвращать мир в обычный режим после того, что только что перевернуло тебя изнутри.

Накинув платье, я устроилась на подоконнике, поджав одну ногу, чтобы холод стекла остудил горячую кожу даже через ткань. Провела пальцем по лакированному ребру, словно проверяя: да, это все по-настоящему.

Он подал мне стакан, сам встал рядом и, опершись плечом о стену, сделал несколько медленных глотков, будто отсчитывал, сколько еще тишины нам будет приятно выдержать.

Мы молчали, и эта тишина была не пустотой, а мягкой тканью, в которую хотелось уткнуться лицом. В ней было наше «только что» и его взгляд, в котором не было попытки разоблачить, переубедить или присвоить. Он снова смотрел на меня, и эти взгляды ощущались как касания на коже, так же отчетливо, как еще недавно — его ладони.

Город под нами жил своей жизнью и ничего не знал о нашей. Внизу хлопнула дверца машины, прошел человек с бумажным стаканом кофе, включился к утру светофор. А у нас в номере изменилось только одно: дыхание стало ровнее, а пульс — нет.

— Ты… — он начал и замолчал, словно пробовал слово на вкус. — Ты правда в порядке?

— Да, — ответила я. На этот раз голос не дрогнул. — В полном.

Он коротко кивнул, словно подписывал документ. Взял мой пустой стакан, налил воды и поставил обратно, делая это так бережно, будто возвращал мне не просто стекло, а что-то гораздо важнее. Я поймала себя на странной мысли: если бы кто-то попросил объяснить, почему я доверяю этому мужчине в чужом городе, я бы показала именно это — как он ставит стакан, не издавая ни звука.

— Если передумаешь насчет «без имен», скажи, — произнес он позже, глядя в окно, словно говорил не со мной, а с отражением. — Я не исчезну.

Я положила ладонь на подоконник, почувствовала вибрацию города через стекло и, чтобы смягчить резкость фразы, усмехнулась:

— Уважай мою просьбу.

Он повернулся сразу, без медленных движений, которые любят в фильмах. Взгляд был ясный и открытый, как в самом начале.

— Не искать тебя? — уточнил он, не придвигаясь ни на шаг.

— Не искать. Не потому, что было плохо. Наоборот. Просто у меня сейчас другие планы на жизнь, и в них нет места для продолжений.

Он кивнул, и в этом движении не было ни обиды, ни покорности — только готовность принять правило и действительно соблюдать его. Странное чувство безопасности пришло именно в этот момент: я сама выбираю, где граница, а он из тех редких, кто умеет ее видеть.

— Я не охотник за телефонами, — спокойно сказал он. — Я охотник за «да». И сегодня у меня оно было.

— И у меня, — ответила я, и на губах появилась улыбка — маленькая, но настоящая.

Мы снова выпили воду, словно у любого счастья есть свой протокол: обняться, выдохнуть, сделать глоток, помолчать. Он поставил свой стакан рядом с моим и задержал пальцы на стекле, будто хотел оставить отпечаток — и в каком-то смысле оставил. Потом пошел к креслу, где лежала его куртка.

Я смотрела в окно и вдруг поняла, как незаметно изменилась температура комнаты. Все было тем же — лампа, шторы, столик, — но воздух стал иным. Ночь дошла до той минуты, когда еще не утро, но все важное уже закончено.

Он накинул куртку, подошел к двери и оглянулся. В этом движении не было просьбы «передумай», только желание поставить точку аккуратно.

— Спокойной ночи, — тихо сказал он.

Я кивнула.

Он положил ладонь на дверную ручку и задержался. Несколько секунд стоял неподвижно, а потом вернулся — не спеша, шаг за шагом, будто давая мне время решить, хочу ли я, чтобы он подошел.

Я не отвела взгляда. Не было смысла прятаться: мы уже показали друг другу все, что хотели.

Его пальцы коснулись моей щеки — теплые, мягкие, без намека на спешку. Он смотрел прямо в глаза, так близко, что я чувствовала легкое прикосновение его дыхания к губам.

Поцелуй был не таким, как прежде — не жадным, не торопливым.

Он не тянул меня ближе и не пытался продлить эту встречу, просто оставлял метку, которая будет греть еще долго.

Я закрыла глаза, впуская это чувство, и задержала дыхание, чтобы сохранить его в себе чуть дольше. Мы отстранились почти одновременно, но он все еще держал мое лицо ладонью, словно боялся стереть момент движением.

— Теперь точно спокойной ночи, — сказал он с легкой хрипотцой в голосе, оставшейся после близости.

Он открыл дверь и вышел. Щелчок замка прозвучал едва слышно, но в ту же секунду комната изменилась. Свет остался прежним, воздух — того же запаха, но стало пусто. Пусто так, как бывает только после того, как потерял нечто очень важное.

Я осталась на подоконнике, положив ладони на холодное стекло. Снизу доносились гулкие звуки города: хлопок дверцы машины, шорох шин по мокрому асфальту. Все это казалось слишком обычным для того, что сейчас происходило внутри.

Стакан с растаявшим льдом стоял на своем месте, но теперь казался забытой вещью из другой сцены. Я провела пальцем по губам не для того, чтобы стереть поцелуй, а чтобы убедиться, что он был.

Все закончилось так, как я хотела: без привязок, без планов, без обещаний. Но почему-то это «как хотела» давило на грудь, как туго затянутый корсет, который невозможно снять.