Поймать мотылька

Глава 9.1. Первый снег

День начался не со скандала. Скандал — это крики, шум, эмоции. А то, что произошло сегодня утром, было больше похоже на публичную казнь — тихую, методичную и оттого ещё более жестокую. Эшафотом служил опенспейс отдела маркетинга, а палачом и жертвой одновременно, как это ни парадоксально, были два наших лучших сотрудника.

Эпицентром ледяного циклона была Мария Ковалёва. Наша главная звезда, девушка, чей перфекционизм стал легендой, а работоспособность — предметом зависти. Её амбиции всегда были холодным, идеально заточенным оружием.

— Ты сейчас серьёзно, Аверинцев? — её голос, обычно ровный и контролируемый, сейчас опасно вибрировал, как натянутая струна. Все головы мгновенно повернулись в их сторону, но не с интересом, а с опаской. Печать на принтере замерла, разговоры оборвались. — Я три недели готовила этот отчёт. Три недели собирала аналитику. Какого чёрта ты вчера вечером отправил совету директоров свою версию, даже не поставив меня в копию?

Напротив неё, в кресле, сидел Владислав Аверинцев. Её вечный соперник, её тень, её личный стандарт, до которого она тянулась и который ненавидела. Он не ухмылялся, нет. Это было бы слишком просто для него. На его лице было выражение лёгкого, почти отеческого разочарования, которое бесило в тысячу раз сильнее.

— Маша, ну что ты так завелась? — его голос был спокойным и до омерзения вежливым. — Нервные клетки не восстанавливаются. Совет директоров просто выбрал более полный и структурированный анализ. И, очевидно, лучшего аналитика.

— Да я тебя… — Мария сжала кулаки так, что побелели костяшки. Её безупречно бледное лицо залила краска. Она сделала шаг к нему, и казалось, сейчас нарушит главный закон их войны — не переходить на личности публично.

— Что ты, Ковалёва? — он медленно поднялся. Не вальяжно, а собранно, как хищник, готовый к прыжку. Он был выше, и эта разница сейчас ощущалась как метафора их положения. Он не вторгался в её пространство, он просто существовал в своём, заставляя её чувствовать себя нарушителем. — Оспоришь моё решение? Укажешь на ошибку в моих расчётах? Он окинул её спокойным, изучающим взглядом, который был холоднее и унизительнее любого пошлого намёка. — Хотя, знаешь, мне нравится этот румянец. Тебе идёт. Он делает тебя… живой.

Это было уже за гранью. Не пошлость, а холодная, личная шпилька, бьющая точно в цель. Воздух загустел от напряжения. И в этот самый момент из своего стеклянного кабинета, как бог из машины, вышел Кремнёв.

Он не повысил голоса, не сделал ни одного резкого движения. Он просто появился в проходе. Но одного его присутствия хватило, чтобы температура в офисе упала на несколько градусов.

— Ковалёва. Аверинцев. Ко мне.

Его голос был тихим, бесцветным, но в нём звенела сталь. Мария и Владислав, мигом сбросив маски соперников, превратились в провинившихся сотрудников. Они, не глядя друг на друга, поплелись за ним в его аквариум.

Через пять минут пытки тишиной они вышли. Бледные, с поджатыми губами. Владислав молча, с какой-то новой, злой энергией рухнул в своё кресло и уставился в монитор. А Мария, схватив свою сумку, пулей вылетела из опенспейса.

Я нашла её через полчаса на офисной кухне. Она сидела, съёжившись, уставившись в чашку с давно остывшим чаем, её плечи мелко дрожали. Вся её броня, весь её холодный профессионализм исчезли, оставив только уязвимость. Я молча поставила перед ней стакан воды и положила рядом шоколадку.

— Спасибо, — прошептала она, не поднимая глаз. Голос был хриплым. — Он меня когда-нибудь доведёт. Или я его.

— Он не прав, — тихо сказала я. — Это было подло.

— Дело не в этом, Тася, — она горько усмехнулась. — То есть, и в этом тоже. Но… это наша игра. Интеллектуальная дуэль. Кто умнее, кто быстрее, кто эффективнее. Мы всегда так работали. Просто… он стал моим начальником. И теперь он меняет правила на ходу. Он провоцирует меня, чтобы я сорвалась, чтобы допустила ошибку… чтобы доказать, что он не зря занял это место. А я… я не могу не реагировать.

Она сделала судорожный глоток воды. Я видела, как ей больно и обидно. И как под этой злостью, под этим слоем профессионального соперничества скрывается что-то ещё. Что-то, что заставляет её реагировать на Влада так остро, так лично, так отчаянно. Это была не просто ненависть к начальнику-самодуру. Это была боль от того, что единственный человек, чьё профессиональное мнение она уважала, теперь использует свой ум, чтобы методично её уничтожать. Или, по крайней мере, ей так казалось.

Вечером город сдался. Сдался на милость снегопаду, который обрушился на Москву внезапно и яростно. Это был не романтичный, открыточный снег с пушистыми, танцующими в свете фонарей хлопьями. Это был настоящий буран — мокрый, тяжёлый, с порывистым ветром, который лепил белую липкую массу в лицо и мгновенно превращал тротуары в грязную, предательскую кашу.

Приложения такси в телефоне издевательски показывали фиолетовые коэффициенты, чудовищные цены и бесконечное время ожидания с иконкой одинокой машинки, замершей где-то в другом районе. Я стояла у панорамного окна в опустевшем офисе, как у экрана кинотеатра, где показывали фильм-катастрофу. Внизу, в ущельях улиц, замер багровый, пульсирующий змей транспортного коллапса. Я с тоской понимала, что до моей съёмной комнаты мне добираться в лучшем случае часа три, в давке метро, пропахшего мокрой шерстью и отчаянием.

Но взгляд невольно поднимался выше, от земли к небу. Сквозь мутную пелену, сквозь яростные порывы ветра, летела эта бесконечная белая крупа. И какой бы она ни была — злой, мокрой, неуютной — это всё-таки был первый снег. Настоящий. Тот, что приносит с собой запах озона, тишину и неотвратимое ощущение приближающегося Нового Года. В памяти вдруг всплыл забытый детский восторг, запах мандаринов и хвои, ожидание чуда, которое взрослый разум давно списал со счетов, но сердце всё ещё помнило. Я на миг позволила себе эту крошечную, неуместную здесь слабость.

— Верескова.

Голос вырос из полумрака за спиной, заставив меня вздрогнуть и вернуться из короткого путешествия в прошлое. Я обернулась. Глеб стоял в нескольких шагах, уже в расстегнутом темном пальто, с портфелем в руке.

— Я вас подброшу.

Это снова не было вопросом. Это была констатация факта, почти приказ, отданный его обычным ровным тоном. Но на этот раз он не отвернулся, не пошёл к лифтам, предполагая моё молчаливое согласие. Он стоял и ждал моего ответа, и в его непроницаемом взгляде читалось нечто новое, похожее на выжидательное терпение.

Я на мгновение заколебалась, чувствуя, как предательский жар заливает щёки. Ещё одна поездка. Ещё один час в этой герметичной капсуле, в этом замкнутом пространстве, наполненном невысказанным. Воздух в его машине был пропитан отголосками всех наших неловких молчаний, его панической атаки, его неожиданной заботы. Это была опасная территория, ступив на которую, я рисковала потерять ту хрупкую стену, что всё ещё выстраивала между нами.

Но за окном выл ветер, хлеща мокрым снегом по стеклу. Реальность была оглушительной.

— Спасибо, Глеб Андреевич, — мой голос прозвучал тихо, почти потерявшись в огромном пустом холле. Я кивнула, соглашаясь. Принимая не просто предложение подвезти, а этот новый, пугающий и странно влекущий виток наших отношений.

Первые десять минут мы ехали в почти абсолютном молчании. Оно было густым, плотным, нарушаемым лишь медитативным шуршанием дворников, счищавших мокрый снег, и приглушённым гулом пробки, в которой мы безнадёжно застряли. В салоне пахло кожей. Напряжение было почти осязаемым; оно висело между нами, как низкое грозовое облако, готовое вот-вот разразиться неловкостью. Я сидела идеально прямо, боясь лишний раз пошевелиться, и смотрела на мир сквозь пелену снегопада, чувствуя его присутствие каждой клеткой кожи.

И вдруг тишину разорвал его голос:

— Вы не из Москвы?