Поймать мотылька

Глава 10.2. Второй источник света

День начался пыткой.

Я ехала в метро, стоя в плотной толпе, и ощущала внутри себя эту холодную, гладкую тайну. Чужеродный предмет, который был не просто игрушкой, а физическим воплощением власти Обсидиана надо мной. Он молчал. Но его молчание было тяжёлым, выжидающим. Я чувствовала себя так, словно иду по минному полю, и каждый мой шаг может стать последним перед взрывом.

В офисе я двигалась как в замедленной съёмке. Каждое движение — сесть на стул, наклониться за упавшей ручкой, дойти до кулера за водой — отдавалось внутри тихим, но отчётливым напоминанием о приказе. Я была в состоянии предельной концентрации, мой слух обострился, я слышала каждый щелчок мышки, каждый телефонный звонок, но все эти звуки были лишь фоном для главной, безмолвной угрозы.

«Доброе утро, Верескова», — бросил Глеб, проходя мимо моего стола. Я вздрогнула, подняла на него глаза и пролепетала что-то в ответ. Он выглядел как обычно — холодный, собранный, непроницаемый. Но я заметила одну деталь: он почти не выпускал из рук телефон. Держал его на столе рядом с клавиатурой экраном вверх. Раньше я такого за ним не замечала. Он всегда был образцом сосредоточенности на работе, а телефон лежал где-то в стороне, словно ненужная вещь. Я мельком подумала, что, наверное, у него какая-то важная переписка, и тут же заставила себя вернуться к своим задачам.

Первый раз это случилось около одиннадцати. Я сидела, углубившись в составление графика встреч, и вдруг почувствовала это. Лёгкая, едва ощутимая вибрация. Словно трепет пойманной бабочки. Она была такой слабой, что я сначала подумала, будто мне показалось. Я замерла, сердце пропустило удар. Боковым зрением я увидела, что Глеб в своём кабинете смотрит в монитор, но большой палец его правой руки лениво скользит по экрану лежащего рядом телефона.

Вибрация повторилась. Чуть сильнее, настойчивее. И тут же прекратилась.

Это была проба. Его «привет». Мои пальцы, вцепившиеся в мышку, похолодели. Будто он здесь. Он наблюдает. Он может в любой момент.

Следующие два часа прошли в агонии ожидания. Я пыталась работать, но мой мозг был занят другим. Я была натянута как струна, вздрагивая от каждого уведомления на своём компьютере. И вот, когда я несла Кремнёвуна подпись документы, это началось снова.

Я вошла в его кабинет. Он поднял на меня взгляд, и в этот самый момент я почувствовала, как внутри меня зарождается волна. Она была нежной, но нарастающей. Пульсирующей. Я замерла посреди кабинета, не в силах сделать шаг. Я чувствовала, как кровь приливает к щекам.

— Что-то не так, Верескова? — его голос был ровным, безразличным.

Я с трудом сглотнула, чувствуя, как слабеют колени. Он смотрел на меня в упор.

— Нет… нет, Глеб Андреевич, — прошептала я, протягивая ему папку. Моя рука слегка дрожала.

В тот момент, когда он взял папку, и наши пальцы на долю секунды соприкоснулись, вибрация внутри меня резко усилилась, став почти невыносимой. Я ахнула, отдёрнув руку, как от удара током. Он чуть приподнял бровь.

— Выпейте воды, — сухо посоветовал он и вернулся к изучению бумаг.

А я стояла и чувствовала, как волны удовольствия и унижения борются во мне.

Днём была планёрка. Я сидела за столом, окружённая коллегами, и молилась, чтобы он оставил меня в покое. Но он не оставил. Во время доклада финансового директора я снова это почувствовала. Короткие, резкие, дразнящие импульсы. Я сжала руки под столом, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не выдать себя.

Этот день был самым длинным в моей жизни. Я была на грани истерики и оргазма, и всё это — под непроницаемым взглядом моего начальника, который так часто сегодня сидел в телефоне, решая какие-то свои, несомненно, очень важные дела. И я ни на секунду не придала этому значения.

Финальная сцена разыгралась на еженедельной планёрке с руководителями смежных отделов. Финансовый директор, пожилой и вечно недовольный мужчина, вцепился в ошибку в моей аналитической справке.

— Глеб Андреевич, я не понимаю, как ваш ассистент мог допустить такой просчёт! Это говорит о полной некомпетентности. Из-за этого мы получили неверные прогнозы!

Я сидела, вжав голову в плечи, и чувствовала, как кровь отхлынула от лица. Я ждала, что Глеб сейчас меня уничтожит. Публично. Но он этого не сделал. Он спокойно посмотрел на финансиста.

— Справку перед отправкой утверждал я, — ровным, холодным тоном произнёс он. — Если есть вопросы по цифрам — они ко мне. Ответственность на мне. Продолжим.

Это был простой, логичный деловой ход. Он защищал не меня, а свой департамент и своё решение. Но для меня его слова прозвучали как выстрел, как оглушительный жест. Он взял удар на себя. Он меня прикрыл.

Весь остаток дня я ходила как во сне, ощущая внутри себя тайну Обсидиана и храня в сердце поступок Глеба.

Я живу между двумя мужчинами. Один — далёкий, властный бог, что ломает меня и лепит заново в темноте моей комнаты. Другой — реальный, ледяной тиран, под бронёй которого я увидела одинокого мальчика. Один учит меня подчиняться, другой — неожиданно защищает. Оба, сами того не зная, учат меня дышать.

И я даже не догадываюсь, что это один и тот же воздух.

Мысли Глеба были далеки от обсуждаемых цифр. Они были в ночном чате, с его Мотыльком. «Трепет к другому». Эта фраза занозой сидела в его мозгу. Его творение, его идеальный проект подчинения, вдруг проявила интерес к кому-то во внешнем мире. Это вызвало в нём холодную, собственническую ярость. И он наказал её. Он представил, как эта анонимная девушка сейчас сидит где-то в своём офисе, подчиняясь его воле, чувствуя его власть внутри себя, и эта мысль приносила ему мрачное удовлетворение. Он выжигал из неё мысли о другом мужчине.

И тут его внимание вырвал из размышлений голос Семёнова, их вечно брюзжащего финансового директора. Старый гиен учуял кровь и вцепился в ошибку в справке, подготовленной его ассистенткой.

— Глеб Андреевич, я не понимаю, как ваш ассистент мог допустить такой просчёт! Это говорит о полной некомпетентности. Из-за этого мы получили неверные прогнозы!

Глеб поднял голову и посмотрел на Верескову. Она сжалась, вжала голову в плечи, её лицо было белее бумаги. Она выглядела так, словно вот-вот потеряет сознание. Странно, — отметил он про себя. За последний день она вообще вела себя крайне странно: вздрагивала без причины, краснела, когда он к ней обращался, роняла документы. Он списал это на очередной приступ её патологической неуверенности в себе. Справа от неё сидела Алиса Белозёрова, закатившая глаза от раздражения.

Но сейчас, видя Верескову в таком состоянии, он почувствовал не раздражение, а укол чего-то иного. Незнакомого. Желания вмешаться. Эта девушка, его ассистентка, была ходячей проблемой — зажатая, пугливая, неэффективная. Но под всей этой неуклюжестью он начал замечать отчаянное старание. И сейчас, глядя, как Семёнов, упиваясь своей мелкой властью, готов её растерзать, Глеб ощутил внезапный, иррациональный защитный импульс.

Конечно, был и прагматичный мотив. Семёнов атаковал не просто ассистентку. Он атаковал его, Глеба, через неё. Позволить ему устроить публичную порку — значило проявить слабость. А слабость — это то, чего Глеб не прощал. Его сотрудники, какими бы они ни были, — это его территория.

Он позволил Семёнову выговориться, создавая напряжённую паузу. А потом спокойно посмотрел ему в глаза.

— Справку перед отправкой утверждал я, — его голос прозвучал ровно и холодно, отсекая любые дальнейшие прения. — Если есть вопросы по цифрам — они ко мне. Ответственность на мне. Продолжим.

Он закрыл тему. Семёнов захлопнул рот, недовольно сверкнув очками. Глеб бросил короткий взгляд на Верескову. Она медленно выпрямилась, и в её глазах, устремлённых на него, плескалось такое чистое, незамутнённое изумление, что он даже почувствовал себя неловко. Словно он не просто пресёк офисную склоку, а совершил нечто из ряда вон выходящее.

Для всех в этой комнате это был простой деловой ход. Но для него самого — нет. Он сам не до конца понимал, почему это сделал. Почему вид её испуганного лица вызвал в нём желание не присоединиться к атаке, а выстроить щит.

Он сидел во главе стола, внешне — само спокойствие, а внутри него разворачивалась странная драма. Ночью он, как Обсидиан, жестоко наказывал одну женщину за её чувства к другому. А днём он, как Глеб Кремнёв, неожиданно для самого себя защищал другую женщину, чья уязвимость вдруг стала вызывать в нём не презрение, а смутное беспокойство.

Он ещё не догадывался, что его мир раскололся надвое. И что две эти женщины, одна из которых была его тайной страстью, а другая — его странной проблемой, на самом деле были одним и тем же человеком. И его противоречивые чувства к ним уже начинали сплетаться в тугой узел, который однажды затянется на его собственной шее.