Поймать мотылька

Глава 15.2. За чертой

Прямой удар под дых. Не «к чему стремились», а «от чего бежали». Он не предполагал. Он утверждал. Он видел меня насквозь. Видел клетку родительского дома, удушающее «что скажут люди», жизнь-проект, которую за меня расписали другие. Внутри всё похолодело. Это был допрос, замаскированный под светскую беседу в кофейне.

— Я не бежала, — солгала я, рефлекторно поднимая на него глаза, и тут же поняла свою ошибку. В его взгляде мелькнуло что-то вроде разочарования. Лгать ему было бессмысленно и глупо. — Я хотела… дышать. Принимать свои решения. Даже если они неправильные.

Он молчал, продолжая сверлить меня взглядом. Я видела, как напряглись мышцы на его лице, когда он формулировал следующую фразу.

— Ваши родители… они ведь были против? Полковник и его жена наверняка распланировали вашу жизнь до пенсии. Престижный вуз в родном городе, замужество, стабильность.

Я застыла. Мои пальцы, до этого сжимавшие тёплую чашку, онемели. Тепло фарфора перестало ощущаться. Мир сузился до одного слова. Полковник. Оно прозвучало в тишине кофейни оглушительно, отдаваясь эхом у меня в голове. Откуда?! Я никогда не упоминала звание отца на работе. В моём резюме было лишь место его службы. Значит, он проверял. Наводил справки. Копал. Осознание этого было двойным ударом. Первый — унижение. Он влез в мою личную жизнь, изучил моё прошлое, как следователь. А второй, тёмный и постыдный, — извращённый восторг. Я была ему небезразлична. Я была объектом его исследования. Я была целью.

— Они хотели для меня лучшего. Как они это понимали, — тихо ответила я, уже не пытаясь скрываться. Играть в прятки было поздно. Он уже видел все мои карты.

— И их понимание «лучшего» вас не устраивало, — это был не вопрос, а констатация факта. Он сделал крошечный глоток своего чёрного кофе, не сводя с меня глаз. — Вы выбрали хаос вместо порядка. Свободу, которая на деле оказалась необходимостью выживать в чужом городе. Это был бунт?

«Бунт». Слово, которое я сама боялась произнести вслух. Это было слишком громко, слишком дерзко для «хорошей девочки» Таси. Но Мотылёк внутри меня расправила крылья и согласно кивнула. Да, это был он. Мой маленький, неуклюжий, отчаянный бунт.

— Это был выбор, — ответила я, повторяя слово, которое стало моей мантрой. Слово, которому меня научил Обсидиан.

На его лице что-то мелькнуло. Почти невидимое движение мускулов у уголка рта. Не улыбка. Скорее, тень узнавания.

— Выбор требует ответственности. Вы были к ней готовы? К десяткам проваленных собеседований, к съёмной комнате на окраине, к ежедневному чувству никчёмности?

Он перечислял этапы моего падения с такой холодной точностью, будто читал мой тайный, постыдный дневник неудач. Я чувствовала себя абсолютно голой перед ним. Его безжалостный анализ был пугающе похож на сессии с Обсидианом. Тот тоже препарировал мои страхи, вытаскивал их на свет, но делал это, чтобы дать мне силу, дать мне крылья. А Глеб? Зачем это ему? Чтобы пригвоздить меня к столу, как бабочку в его коллекции? Но почему тогда по телу бежит одна и та же предательская дрожь? Почему от его жестокости так же перехватывает дыхание, как от Его одобрения? Я предаю своего Наставника, находя в этом унизительном анализе странное, тёмное, мазохистское удовольствие?

— Я учусь быть готовой, — мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. В нём была сила Мотылька.

Он откинулся на спинку стула, и напряжение между нами слегка спало, словно он получил нужные ему ответы и поставил галочку в своём невидимом списке.

— Что дальше, Верескова? Допустим, вы выжили. Научились дышать. Какая у вас амбиция? Стать лучшим ассистентом в Москве? Или это лишь ступенька?

Я молчала, глядя на тёмные разводы дождя на стекле. Что я могла ему ответить? Что моя главная амбиция сейчас — это исследовать свою тёмную сторону на закрытом форуме? Что я хочу, чтобы сильный мужчина взял под контроль мою жизнь, потому что только так я, наконец, чувствую себя свободной?

— Я хочу стать кем-то, кто не боится совершать ошибки. И не боится за них отвечать, — сказала я наконец. Это была самая честная правда, которую я могла ему предложить.

Он допил свой американо одним глотком и поставил чашку на блюдце. Резкий стук фарфора о фарфор прозвучал в тишине кофейни как финальный удар молотка на аукционе. Вердикт вынесен.

— Пора возвращаться.

Мы шли к офисному центру молча. Дождь усилился, и холодные капли падали на лицо. Я куталась в пальто, но холод был не снаружи, а внутри. Я провалила экзамен? Или, наоборот, сдала?

В лифте мы снова оказались вдвоём. Тесная металлическая коробка стала пыточной камерой. Тишина была невыносимой. Я не смела дышать. Я смотрела на его отражение в полированной стальной стене, потому что смотреть на него самого было невозможно. Я видела капельки воды на его тёмных волосах, на воротнике его пальто. И отчаянно боролась с безумным, иррациональным желанием протянуть руку и стереть одну из них.

Динь. Двери открылись на нашем этаже. Он вышел первым и, уже направляясь к своему кабинету, бросил через плечо, не оборачиваясь, так, что его слова ударили меня в спину:

— Вы интереснее, чем кажетесь, Верескова.

Дверь его кабинета захлопнулась.

Я осталась стоять в пустой приёмной, оглушённая этой фразой. Это не было комплиментом. Это не было похвалой. Это был вердикт. Признание того, что под оболочкой «сбойной функции» он разглядел что-то ещё. Что-то, что привлекло его внимание. Это была одновременно и пощёчина, и награда.

И в этот момент я поняла, что напряжение между нами не исчезло. Оно не разрешилось. Оно просто перешло в новое, более опасное качество, став почти осязаемым, как натянутая до предела стальная струна. И я с ужасом и запретным восторгом ждала, когда она лопнет.