Поймать мотылька

Глава 13.2. Новая игра

Весь день прошёл под знаком этой странной, удушающей перемены. Исчезли едкие комментарии, придирки к неправильно поставленной запятой, саркастичные замечания по поводу моего кофе. Но тишина, повисшая между нашими кабинетами, разделёнными стеной, была куда тяжелее его прежней язвительности. Это была тишина, наполненная наблюдением. Охотничья тишина.

Когда я заносила ему на подпись срочные счета, он не отчитал меня. Он взял бумаги из моих рук. Его пальцы на долю секунды накрыли мои. Не случайное касание, а намеренное. Его кожа была горячей, сухой. Он будто измерял мой пульс через кончики пальцев. От этого короткого контакта по руке пробежал электрический разряд, добравшийся до самого основания позвоночника. Я отдёрнула руку, как от огня. Он не посмотрел на документы. Он смотрел на мою руку, а потом снова поднял взгляд на меня. Долго, не мигая, пока я стояла перед его огромным столом из чёрного дерева, чувствуя себя бабочкой, пришпиленной к пробковой доске. В оглушительной тишине кабинета я слышала только стук собственного сердца, похожего на обезумевшую птицу в клетке, и тихое, мерное тиканье антикварных часов на стене, отмеряющих секунды этой пытки. Он будто ждал чего-то. Моей реакции? Ошибки? Признания чего-то? Я не знала, и эта неизвестность сводила с ума. Я чувствовала себя актрисой на прослушивании, которой не дали сценарий.

Пару раз я физически ощущала его взгляд на своём затылке, когда сидела за столом. Это было похоже на физическое давление. Я резко поднимала глаза и встречалась с ним через стеклянную перегородку. В его взгляде не было ни злости, ни раздражения. Там было пристальное, почти ненасытное любопытство учёного, наблюдающего за ходом решающего эксперимента. Он решал какую-то сложную задачу, и я, очевидно, была её главной переменной.

К середине дня напряжение стало невыносимым. Зудящим. Воздух в приёмной наэлектризовался до предела, казалось, вот-вот затрещит искрами. Резкий, властный звонок селектора заставил меня подпрыгнуть.

— Верескова, зайдите.

Я вошла в его кабинет, как на эшафот. Дверь за мной закрылась с мягким, герметичным щелчком, отрезая меня от мира. Сразу окутал его запах: дорогая кожа кресел, пыль от работающей техники и его холодный, терпкий парфюм с нотами можжевельника и перца. Запах власти. Запах вторжения.

Я стояла с блокнотом наготове, а он не спешил. Он медленно ходил по кабинету, заложив руки за спину. Мерный, тихий скрип его безупречных оксфордов по наборному паркету был единственным звуком. Он остановился у огромного панорамного окна. Его тёмный силуэт на фоне свинцового январского неба выглядел угрожающе монументально. Тишина затягивалась, становилась вязкой, липкой. Я слышала, как кровь стучит у меня в ушах, громко, оглушительно.

— На корпоративе вы произнесли интересный тост, — вдруг произнёс он, не оборачиваясь. Голос был обманчиво-спокойным, почти ленивым, но я уловила в нём новую, едва заметную металлическую нотку триумфа. — Что-то про «выбор Повелителя». Необычная философия для ассистента.

Меня пробило током. Сначала ледяным, парализующим, потом горячим, обжигающим стыдом. Я замерла, вцепившись в блокнот так, что побелели костяшки пальцев. Эта фраза. Эта фраза. Цитата из нашей переписки с Обсидианом. Мой личный, тайный девиз, который я по глупости, опьянённая шампанским и минутной смелостью, произнесла вслух, обращаясь мысленно к нему, к Обсидиану. Но он… Кремнёв… он же никогда не слушал подобную чушь. Он презирал эти корпоративные ритуалы, всегда смотрел на всех со скучающим превосходством. Как он мог запомнить? Зачем?

— Это… просто слова, Глеб Андреевич, — пролепетала я, чувствуя, как кровь отхлынула от лица, оставляя после себя звенящую пустоту.

Он медленно обернулся. На его губах играла тень улыбки — хищной, знающей, — но она не коснулась глаз. Его взгляд был острым, как скальпель хирурга, готового к вскрытию.

— Никогда не говорите «просто слова», Верескова. Слова имеют вес. Особенно те, что мы выбираем для описания своей жизни. — Он сделал паузу, давая каждому слову впитаться в меня, отравить, пометить. — Это показывает вектор… наших желаний.

Я молчала, раздавленная. Воздух в кабинете сгустился до состояния геля, в котором я увязала, не в силах ни вздохнуть, ни вымолвить ни слова. Это было похоже на допрос, но без единого прямого вопроса. Он не спрашивал. Он констатировал. Он играл со мной. Он что-то знал. Или догадывался. Но что? Что, чёрт возьми, он мог знать?!

И тут фрагменты сложились в единую картину. Вспышка молнии. Слепящая, беспощадная, выжигающая всё внутри.

Осознание было похоже на вспышку молнии, ослепляющую и пугающую. Корпоратив. Мой тост. Его внезапное внимание после праздников. Его изучающий взгляд, будто он сверяет два изображения — реальное и воображаемое.

Игра перешла на новый уровень. Новая, непонятная, страшная игра, правила которой устанавливал он один. И самое ужасное было в том, что я, кажется, только что осознала, что нахожусь на игровом поле. Не просто пешкой. А главной фигурой. Призом.

— Так вот, о проекте «Горизонт», — буднично, словно выключателем щёлкнув, продолжил он, возвращаясь к столу. Его голос снова стал деловым и отстранённым, как будто последних пяти минут пытки просто не было.

Я слушала его, механически кивала, моя рука сама что-то записывала в блокнот, но мой мозг лихорадочно, панически работал. Прежний страх перед начальником-тираном испарился, съежился до незначительной точки. На его месте зияющей раной появился другой страх, куда более глубокий и первобытный. Страх перед человеком, который смотрит на тебя и видит нечто большее, чем ты ему показываешь.

И ты понятия не имеешь, что он собирается с этим знанием делать.