Поймать мотылька

Глава 17.2. Утро после

Я проснулась от холода.

Это было первое, что я осознала. Холод простыней на том месте, где ещё совсем недавно было тёплое, сильное тело. Я открыла глаза, и сердце на миг испуганно замерло. Я была одна в огромной кровати.

Воспоминания о ночи были яркими, обжигающими, прекрасными. Но сейчас, в стерильной тишине этой чужой спальни, залитой безжалостным серым светом, они казались кадрами из нереального фильма.

Я села, прижимая к груди шёлковую простыню. Комната была пуста. Лишь на полу валялась моя скомканная одежда и его — тёмные брюки, брошенный ремень. Я увидела его.

Он стоял у панорамного окна спиной ко мне, уже одетый в свежую белую рубашку и брюки. Идеально прямой, неподвижный, как статуя. Он просто смотрел на безжизненный утренний город. Сама его поза кричала об отчуждении. Это был не тот мужчина, который прошлой ночью с рычанием срывал с меня одежду. Это был Глеб Андреевич Кремнёв, вернувшийся в свою ледяную броню.

Тревога, липкая и неприятная, сдавила горло.

— Доброе утро? — мой голос прозвучал тихо, как писк.

Он не вздрогнул. Он даже не повернул головы, но я знала, что он услышал.

— Одевайся, — его голос был ровным и безжизненным. Голос Глеба Кремнёва в его худший день. Голос, которым он отчитывал подчинённых за проваленные дедлайны. — Я вызову тебе такси.

Слово ударило меня как пощёчина. Не «доброе утро», не «как ты?». Просто приказ. Холодный, отстранённый, брошенный в пустоту. Мужчины, с которым я провела ночь, в этой комнате больше не было.

Что я сделала не так? Может, я была неуклюжей? Слишком неопытной? Может, то, что для меня было откровением, для него оказалось лишь досадной ошибкой, минутным срывом, о котором он теперь смертельно жалеет?

Стыд накрыл меня горячей, удушающей волной. Я была ошибкой. Пятном на его идеальной репутации. Глупой ассистенткой, которая позволила себе слишком много.

И тогда меня накрыло с новой, ещё более сокрушительной силой.

Обсидиан.

Я изменила ему. Предала его. Я, его Мотылёк, его проект, его «чистый источник», провела ночь с другим мужчиной. Я отдала своё тело, свои эмоции, свой первый раз — всё то, что должно было принадлежать только ему, — своему начальнику-тирану. Я осквернила себя, нашу связь, его доверие.

Вот оно что. Это было наказание. Вселенная наказывала меня за предательство. Холод Глеба был лишь отражением моего собственного греха, моей грязи. Я не заслуживала нежности этим утром. Я заслуживала только это — ледяное презрение и отторжение.

Слёзы обожгли глаза. Я сползла с кровати, лихорадочно ища на полу свою одежду. Мои руки дрожали так, что я едва могла застегнуть пуговицы на блузке. Каждая секунда, проведённая в этой стерильной, чужой квартире, была пыткой. Я чувствовала себя грязной, использованной и виноватой. Виноватой перед ними обоими.

Когда я наконец оделась и подобрала свою сумочку, он всё ещё стоял у окна. Он так и не обернулся. Не удостоил меня даже взглядом.

— Я… я пойду, — прошептала я, давясь слезами.

— Такси ждёт внизу, — отчеканил он, глядя на точку на стекле перед собой.

Не «я провожу». Не «позвони, как доберёшься». Просто факт. Он избавился от меня. Выставил за дверь, как надоевшую вещь.

Я выскользнула из квартиры, не попрощавшись. За спиной тихо щёлкнул замок, отрезая меня от него навсегда.

В лифте я смотрела на своё отражение в зеркальной стене — бледная, растрёпанная девушка с огромными, полными ужаса глазами. Это была не я. Это была какая-то жалкая самозванка.

Я села в такси, назвала свой адрес и только тогда позволила себе заплакать. Слёзы текли беззвучно, обжигая щёки. Город за окном плыл в расфокусе. В сумочке лежал телефон. Тяжёлый, мёртвый камень. Я знала, что должна написать Обсидиану. Признаться. Принять его наказание. Но я не могла. Я не знала, какие слова подобрать, чтобы описать глубину своего падения.

Я была разбита. Разорвана на две части. Одна половина меня горела от унижения, оставленная мужчиной, в которого я успела безнадёжно влюбиться. А вторая — корчилась от вины перед тем единственным, кто видел мою душу. И я не знала, какая из этих болей была сильнее.