Поймать мотылька

Глава 19.1. Его правила

Выходные превратились в безвременье. Суббота и воскресенье слились в один длинный, серый вдох, который я никак не могла выдохнуть. Я не выходила из квартиры. Не отвечала на звонки мамы. Я почти не ела. Я лежала на кровати, смотрела в потолок и пыталась собрать воедино осколки себя. Но они были слишком острыми, и я только резалась об них снова и снова.

Унижение, оставленное Глебом, было физической болью — тупой, ноющей, поселившейся где-то под рёбрами. Но молчание Обсидиана было пыткой для души. Он бросил меня в самый страшный момент, оставив одну наедине с предательством, которое я совершила. Его тишина была вердиктом. Я больше не была его проектом, его Мотыльком. Я была браком. Отходами производства. И от этого осознания хотелось выть.

В воскресенье вечером, глядя на своё бледное, осунувшееся лицо в зеркале, я поняла, что у меня есть только один путь — выживание. Я не могла уволиться. Мне некуда было идти, не на что было жить. Значит, я должна была вернуться в офис. Вернуться в его логово.

И я приняла решение. Если он хочет видеть во мне функцию, он её получит. Идеальную, бесперебойную, безэмоциональную функцию. Я стану невидимкой. Призраком в приёмной. Я буду выполнять свою работу с безупречной точностью, не поднимая глаз, не издавая лишних звуков, не существуя как личность. Я выстрою вокруг себя стену из профессионализма — такую высокую и холодную, чтобы он больше никогда не смог до меня дотронуться. Ни своей яростью, ни своим презрением. Это был мой единственный способ сохранить то немногое, что от меня осталось.

В понедельник я вошла в офис другим человеком. Я надела самое строгое платье, собрала волосы в тугой пучок, нанесла минимум косметики, чтобы скрыть синяки под глазами. Я не улыбалась, не здоровалась с коллегами в лифте. Я просто прошла на своё место, включила компьютер и погрузилась в работу.

Когда он пришёл, я встала, как того требовал протокол.

— Доброе утро, Глеб Андреевич. Ваше расписание на сегодня и утренний кофе, — мой голос был ровным, механическим, лишённым всякой интонации. Я поставила на его стол чашку и папку, не задерживая на нём взгляда ни на долю секунды, и вернулась на своё место.

День прошёл в этой новой, замороженной реальности. Я отвечала на звонки, печатала документы, выполняла его поручения с эффективностью робота. Я чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, буравящий спину. Он наблюдал. Я знала, что он ждёт срыва, слёз, ошибки. Но я не давала ему этого удовлетворения. Я была идеальной. Безупречной. Пустой.

Так прошла неделя. Неделя ледяной, звенящей тишины, нарушаемой лишь стуком клавиатур. Мы почти не разговаривали. Он отдавал приказы по внутренней связи или через мессенджер. Я отвечала на них выполненными задачами. Обсидиан так и не написал. Я перестала проверять форум. Моя двойная жизнь закончилась, оставив после себя выжженную пустыню.

Всё рухнуло в следующий понедельник.

Я снова задержалась, чтобы подготовить документы к его утренней встрече. Все уже ушли. Офис погрузился в вечерний полумрак. Я была так поглощена работой, что не услышала, как он вышел из кабинета. Я почувствовала его, лишь когда он остановился прямо за моей спиной. Я замерла, вцепившись в мышку.

— Хватит, — его голос был тихим, но в нём звенела сталь.

Я не обернулась.

— Я не понимаю, о чём вы, Глеб Андреевич.

— Хватит этой игры, Верескова. Этого цирка.

— Я просто выполняю свою работу, — мой голос оставался пустым. Я была собой почти довольна. Стена работала.

— Нет, — он не обошёл мой стол и не встал передо мной, загораживая свет от монитора. Он перевернул компьютерное кресло и впился в моё лицо взглядом. Его тень накрыла меня целиком. — Ты не работаешь. Ты демонстрируешь.

Он наклонился, упёрся руками в подлокотники моего кресла по обе стороны от меня, запирая меня в ловушку. Я оказалась лицом к лицу с ним. Его глаза были тёмными, в них плескалась злость.

— Ты думаешь, это меня задевает? Твоя обиженная добродетель? — прошипел он.

— Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое, — вырвалось у меня. Голос предательски дрогнул.

— Поздно хотеть покоя, — его лицо было в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствовала его дыхание. — Ты сама этого хотела. Летела на огонь. Или ты забыла?

И он поцеловал меня.

На этот раз в поцелуе не было слепой ярости. Была холодная, осознанная воля. Это был не срыв, а показательная казнь моей отстранённости. Он не требовал, а брал. Властно, безапелляционно, утверждая своё право. Мой мозг кричал «Нет!», моё тело, предав меня, дрогнуло и ответило на его напор. Моя выстроенная за неделю стена рассыпалась в пыль от одного его прикосновения.

Когда он оторвался от моих губ, я тяжело дышала, вцепившись в подлокотники кресла. Слёзы бессилия катились по щекам.

— Завтра. В восемь. У меня, — бросил он, выпрямляясь. — И не смей больше устраивать этот маскарад.

Это не было приглашением. Это был приказ. Я поняла, что у меня нет выбора. Вернее, мой выбор был между ледяной пустотой и этим — унизительным, болезненным, но всё же контактом. И моя измученная душа выбрала второе.

Так это началось. Не было разговоров, признаний или свиданий. Были его короткие приказы в конце рабочего дня. И я приезжала.