Прекрасная новая кукла

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

УНИКАЛЬНАЯ

БЕННИ

— Одевайся, — Таннер бросает это слово, как камень в стекло моего сна. — Уезжаем через десять минут.

Я откидываю одеяло, и злость — горячая, липкая — тут же налипает на кожу. Я планировал найти способ увидеть Бетани. Придумать предлог, случай, малейшую щель в реальности, чтобы втиснуться к ней. А этот ублюдок тащит меня на своё дерьмовое поручение с рассветом, не оставив даже мига, чтобы вспомнить запах её волос.

Вода душа бьёт ледяными иглами, но под ней пляшут другие картины: бледные изгибы её тела в синем свете экрана, тень между грудями, дрожь в голосе, когда она слушалась. Ничего прекраснее я в жизни не видел. Вчера я сорвался с цепи — требовал, приказывал, глотал её стоны через помехи связи. А она… она подчинялась. Раскрывалась. Доводила себя до края, и я слышал, как там, на том конце, что-то внутри неё ломается и звенит, как хрусталь. Она была создана для этого. Для меня.

Я одержим. До мозга костей.

Натягиваю рваные джинсы, чёрную футболку Metallica, швыряю ноги в тяжёлые ботинки. Выхожу — и он уже стоит у двери, прислонившись к косяку, с двумя стаканчиками Starbucks в руках. Янтарные глаза спокойны, расслаблены. То напряжение, что висело между нами последние дни, будто испарилось.

И это бесит ещё больше.

Что-то между нами сломалось. Сдвинулось. Ками. Это всё она. Если бы я придумал, как перерезать ей глотку и спрятать тело так, чтобы Таннер не вынюхал, я бы сделал это не моргнув. Ещё успею. Обязательно обдумаю.

Мы молча грузимся в его чёрный «Эскалейд». Он ведёт машину, не говоря ни слова, минут десять, прежде чем разжать зубы.

— Вчера все хорошо прошло, я полагаю, — бросает он, не отрывая взгляда от дороги.

В голове проносится вихрь: кровь, пакет, её испуганные глаза за стеклом, их тела, сплетённые в грязном танце. Нужно мгновение, чтобы собрать мысли в кучу.

— Да, — выдавливаю я. — Сучка орала как резаная, когда я отрезал ей язык. — Смотрю в боковое окно, чтобы скрыть ложь на лице.

— Хм. А тот парень? Случайность?

— Устранение свидетелей. Первое правило твоего клуба.

Он фыркает, и я позволяю себе кривую усмешку.

— У меня для тебя подарок, Бенджамин. То, что ты заслужил, — в его голосе пробивается редкая нота — гордость? Мои плечи нехотя расслабляются.

— Если это ещё одна кукла — не интересно.

— Лучше. Намного лучше.

Мы едем. Время расплывается. Час, может больше. Город остался далеко позади, когда он сворачивает на грунтовую дорогу, втиснутую между стенами сплошного леса. Нервы начинают позванивать тонким, опасным звоном.

Он везёт меня в лес, чтобы прикончить?

Может, попробует. Другие пытались.

Хотя нет. Если бы Таннер захотел моей смерти, он бы перерезал глотку пока я сплю, а его уборщики сделали бы всё остальное.

Дорога тянется долго. Внутри нарастает странное ожидание — от кофе, от неизвестности, от всего сразу. Наконец мы упираемся в старый, обшарпанный трейлер. Разочарование ударяет, как пощечина. Я ждал чего-то… большего.

— Не дуйся, Бенджамин. Это не твой сюрприз.

Я стискиваю челюсти, но киваю. Он паркуется, выходит. В своём безупречном костюме на фоне этого леса он смотрится как инопланетянин. Я следую за ним за трейлер, к задней части — и там вижу его: бетонный холм с тяжёлой, встроенной в землю дверью.

Волнение снова поднимается, тёплой волной.

— Что это? — спрашиваю я.

Он бросает мне ключ на цепочке с черепом. — Посмотри сам, Монстр. Всё это твоё. — Он ухмыляется по-волчьи, но в уголках глаз читается что-то новое — неуверенность? Ему важно, чтобы мне понравилось. А мне уже нравится.

Отпираю ржавый замок, с силой дергаю дверь. Та со скрипом поддается, открывая не лестницу, а уходящий вниз, в темноту, спуск.

— Что за хрень? — вырывается у меня.

— Бункер. Купил у параноика, готовившегося к концу света. Старик знал толк, — говорит он, и в его словах звучит странное уважение. Похоже на моего отца. — Он умер. А теперь это моё. Твоё. Мой подарок.

Я бросаю ему через плечо ухмылку и спускаюсь вниз — глубоко, метра на четыре как минимум. Он следует, щелкает выключателем.

И у меня перехватывает дыхание.

Это не дыра. Не склад. Это дом. Кто-то планировал жить здесь, когда наверху всё рухнет. Просторная гостиная с диваном, кухня с холодильником, всё по-настоящему. Как ребёнок, я шагаю по этому подземному царству. Полки ломятся от консервов, воды, припасов. Нахожу спальню с широкой кроватью — и мой член тут же отзывается тупой болью, когда представляю на ней Бетани. Растянутую. Обнажённую. Мою.

— Мне нравится, — рычу я. — Чёртовски круто.

— Самое интересное впереди, — говорит он и ведёт меня дальше, по длинному коридору, к ещё одной двери.

Распахиваю её — и широкая ухмылка расползается по моему лицу. Не совсем то, как сделал бы я, но… работает.

Три камеры. Прочные, из толстого прозрачного пластика, точь-в-точь как та, в которой он возился с Ками. В каждой — тяжёлый висячий замок, вентиляционные отверстия под потолком. Внутри: сложенное одеяло, миска, ведро. Всё помещение выложено плиткой, с дренажным сливом посередине. Можно смыть всё, что угодно.

— Ну что? — спрашивает он, и его улыбка широка, почти искренна. — Эту часть я сделал специально для тебя.

Мне хочется спросить, нравится ли ему его собственная камера. Но не сейчас. Потом. Когда он будет заперт внутри, а я буду резать Ками у него на глазах, вот тогда спрошу.

— Всё идеально. Я заберу её сегодня же, — говорю я, уже поворачиваясь к выходу.

Он хватает меня за бицепс, железной хваткой.

— Притормози, убийца. Так не делают. Нужен план. А это не план.

— У меня есть план, — огрызаюсь я. — Приглашу на свидание. Приведу сюда. Она пойдёт добровольно. Бетани хочет меня.

Его янтарные глаза сужаются, сканируя меня. — С каких это пор?

Я замираю. Челюсти сходятся. — Может, если бы ты не был так занят со своей Ками, я бы тебе уже рассказал.

Наши взгляды сталкиваются — жарко, опасно.

— Так расскажи сейчас. Что я пропустил? — Его голос мягок, но под мягкостью — лёд.

— Я поцеловал её. Столкнулся с ней и поцеловал. — Губы сами растягиваются в улыбку. Не говорю про секс по телефону. Не говорю про слежку в книжном. Не говорю про кукол, про то, что она, кажется, знает. И уж точно не говорю про Диллона Скотта, ебучего полицейского, который чуть не испортил всё.

— Странно, — произносит он задумчиво.

— Что странного?

— Не знаю. Звучит… неправдоподобно.

Я смотрю ему прямо в глаза, не моргая. — Столкнулся с ней вчера. Она подняла на меня глаза, и там было… притяжение. Я спросил, можно проводить. Она почувствовала связь, Таннер. Я видел это. Проводил, поцеловал у её дома, взял номер.

Его губы искривляются в усмешке. — Как мило.

Я отталкиваю его. — Отвали. Она другая. Это был момент.

— Не сомневаюсь.

Я отворачиваюсь, снова погружаясь в осмотр бункера. Он чертовски идеален. В конце концов, Таннер уходит наверх, и я, наконец, звоню ей.

— Алло? — её голос, сонный и тёплый, проникает прямо под кожу.

— Доброе утро, красавица.

Она вздыхает — и от этого звука мой член просыпается, наполняясь кровью. — Доброе утро. Не думала, что ты позвонишь так рано.

В голосе сквозит улыбка. Ту улыбку я хочу стереть своим ртом.

— Ты будешь слышать мой голос каждое утро, — говорю я. Скоро я буду будить её по-другому. Глубоко внутри. Зубами на её шее.

Она смеётся — лёгкий, серебристый звук, и я тут же представляю, как мой член пульсирует у неё во рту. Заставило бы её это содрогнуться? Кончил бы я от одного её смеха?

— Мама уехала на три дня, на какой-то семинар, — говорит она, и голос её становится неуверенным, робким. — Элиз по пятницам тоже никогда нет дома. Я подумала… может, ты придёшь. Я… я хорошо готовлю. Могу приготовить ужин. И…

И я могу скормить тебе свой член на десерт.

— Да? — мой голос хриплый от желания.

— Могли бы посмотреть, что будет дальше. Фильм, или…

— Потрахаться? — вбрасываю я.

— Хозяин! — она взвизгивает, но в нём нет испуга. Есть возбуждение.

— Да, моя куколка?

Вздох. Длинный, дрожащий. Он отдаётся эхом прямо в моём паху.

— Я… я девственница. Не уверена, что… то есть я хочу, но…

Я так и думал. Но слышать это от неё — чистейшая музыка. Она ждала. Меня.

— Не торопить события? — я чуть не поперхнулся словами.

Только через мой труп.

— Возможно, — шепчет она.

Она лжёт. Не может даже сказать это без лжи. Она хочет этого так же, как я. Хочет, чтобы я взял её, оставил себе, трахнул и приручил.

— Я буду очень бережен, — вру я. — И я сто лет не ел домашней еды. Это правда. Но больше всего я хочу просто увидеть тебя. Это тоже правда.

— Я тоже хочу тебя увидеть. Ты придешь в семь? — она замолкает, затем добавляет быстрее: — Хотела успеть купить что-нибудь новое. Красивое.

Я не хочу ничего нового. Хочу то, что она сшила сама. Своими руками.

— Уверен, у тебя в шкафу есть что-то идеальное. Не нужно что-то покупать, постарайся меня удивить... если что мой любимый цвет белый. — Чистый, как снег. Нетронутый, как её киска. И когда её невинность окрасит его алым, это будет прекрасно.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Всё равно ведь снимешь.

— Хозяин! — снова взвизг, потом смешок. — Ну не торопись! Ты же помнишь!

О, я помню. Мне просто плевать.

— Конечно, куколка, — говорю я, и я слышу гудки в трубке.

Таннер стоит у входа, наблюдает, одна бровь насмешливо приподнята.

— Понадобится помощь, чтобы доставить её сюда? — спрашивает он.

Я криво ухмыляюсь. — Нет. Но верёвка понадобится. Найдёшь для меня?

— Я думал, ты её уговоришь. Она же хочет тебя, разве нет? — в его тоне вызов.

— Верёвка понадобится, чтобы удержать её здесь. В моей постели. Моя Бетани никуда не денется.

Он смеётся — низко, дьявольски. — Вот он, мой Монстр. Верёвку принесу.

День тянется, как проклятая резина. Блядское время ползёт, будто специально, чтобы вывести меня из себя. Как только Таннер высадил меня, я подошёл к почтовому ящику и запихнул внутрь конверт. Письмецо папочке. Короткое, ёмкое: «Пошёл ты». Приложил фотку моей новой куклы — просто чтобы душу отвести, чтобы старый ублюдок знал, что она у меня, и скрежетал зубами за решёткой. Забавно, как карма выстреливает в спину.

Чтобы убить время, зашёл в старый антикварный лавчонку рядом с клубом. Внутри — сонная пыль и запах тления. Никого, кроме какого-то призрака, копошащегося в дальнем углу. Старый хлам. Мебель, от которой пахнет смертью. Книги, которые давно перестали что-то говорить.

И вот, в самом конце, я нахожу его. Туалетный столик. Небольшой, изящный, будто созданный для девочки. Для куклы. Зеркало целое, по краям — витиеватая резьба, внизу — ящичек. Он пахнет стариной и тайнами. Но цена… три сотни. Чёрт. У Таннера я бы выпросил, не моргнув, но тогда он узнает про подарок. Про неё. Нельзя.

Я ещё разглядываю этот кусочек совершенства, когда сверху, со стремянки, на меня обрушивается сиплый голос:

— Помощь нужна, молодой человек?

Старуха. Вид у неё такой, будто она сама вылезла из-под одного из этих пыльных шкафов.

— Не торгуетесь, а? — спрашиваю я, указывая на столик. — К сожалению, трех сотен не найду.

Она поправляет книги на полке, смахивает пыль тряпкой. Движения медленные, напыщенные.

— Я тут бизнесом занимаюсь, а не благотворительностью, — бросает она, и в её голосе сквозит такое высокомерие, что у меня пальцы сами сжимаются в кулаки.

А я, тётя, бизнесом занимаюсь тем, чтобы моя куколка ни в чём не нуждалась, а не чтобы слушать твоё дерьмо.

— Две, — сквозь зубы говорю я. — Это всё, что есть.

Ложь, конечно. Но ей повезёт, если она получит хотя бы это.

— Три, — она затыкает тряпку за пояс, и её сморщенное лицо становится каменным. — Если не по карману — «Уолмарт» в двух кварталах.

Её тон. Этот презрительный, старческий тон режет, как стекло. Всё внутри закипает.

Подхожу ближе к лестнице, смотрю на неё снизу вверх.

— Два.

Она качает головой, её губы поджимаются в тонкую, упрямую ниточку.

— Три.

Упрямая старая карга.

— Два, — повторяю я, и голос мой становится тише, опаснее.

— Три, а…

Я не думаю. Рука сама тянется к основанию стремянки. Резкий, мощный рывок.

Равновесие — хрупкая штука. Особенно наверху. Она ахнула — не крик, а удивлённый, короткий выдох — и полетела вниз. Её тело ударилось о бетонный пол с глухим, влажным звуком, который я узнаю из тысячи. Голова отскочила, и почти сразу вокруг неё, медленно и торжественно, начала растекаться тёмная, почти чёрная в этом полумраке лужа.

Я замер. Смотрю. Это никогда не надоедает. Этот момент перехода. От раздражения… к тишине.

Потом очнулся. Чёрт. Я же не хотел. Не совсем.

Быстро, почти машинально, вытаскиваю ту самую тряпку из-за её пояса (она ещё тёплая), стираю свои отпечатки с перекладины лестницы. Тряпку — в карман. Хватаю столик. Он неожиданно лёгкий.

Выхожу через чёрный ход. Тащу свою добычу по задворкам, мимо вонючих мусорных баков, через грязные переулки. Дорога дольше, но безопаснее. В конце концов, дотаскиваю до дома. Позже перевезу в бункер. На постоянное место.

И только тут до меня доходит: полиция. Они будут тут, совсем рядом с «Хранилищем». На секунду внутри ёкнуло холодное, острое беспокойство. Но нет. Старая лавка. Нет касс, нет камер. Просто несчастный случай. Старуха упала, разбила голову. Кто будет копаться? Дело ясное.

Они ничего не заподозрят.

А у меня теперь есть идеальный столик для моей идеальной куклы. И день, наконец, перестал тянуться. Он приобрёл смысл.

Я: Я голоден.

Куколка: Ты про меня или про мои фирменные спагетти?

Я: Если я скажу и то, и другое, я буду мудаком?

Куколка: Вообще-то, это мило, что ты хочешь, чтобы я для тебя готовила.

Я: Сейчас у меня в голове нет ничего милого. Уже семь?

Куколка: Какой нетерпеливый. Пока мы с тобой разговариваем, я покупаю ингредиенты.

Я хочу сказать ей, что знаю это, потому что иду за ней через два прохода, но сдерживаюсь. Мой взгляд скользит по её спине, по той дуге, которую образует позвоночник, когда она наклоняется к полке. Белое кружевное платье, такое невинное и такое короткое, что при каждом шаге обнажается бледная полоска кожи выше чёрных гольф. Она похожа на ребёнка, который случайно примерил наряд взрослой женщины. И от этого мой член впивается в джинсы тупой, болезненной болью.

Я: Я купил тебе подарок.

С другого конца магазина доносится восторженный, приглушённый визг. Он заставляет мои губы растянуться в улыбку — глупой, неконтролируемой.

Куколка: Правда?! Как мило. Что это?

Я: Это сюрприз.

Куколка: Я ненавижу сюрпризы.

Я почти вижу, как она надувает губки. Скоро эти же губы обхватят мой член. Она научится любить сюрпризы. У меня их для неё несколько.

Я: Тебе понравится этот.

Выглядываю из-за угла. Она смотрит в телефон, щёки ярко-алые, как будто я уже коснулся их.

Куколка: Что ты думаешь о шоколадном торте? За мой можно умереть.

Я: У меня слюнки текут…

Куколка: Плохой хозяин.

Она улыбается, толкает тележку к отделу с выпечкой. И тут из соседнего прохода появляется он. Высокий, тощий ублюдок с прилизанными волосами.

— Элизабет? Это ты? Чёрт, какой наряд… — он присвистнул, проводя пальцами по своим светлым прядям, и игриво ухмыльнулся. За его спиной двое других типков переглянулись, лязгнув ящиком пива, и крикнули, что ждут его у Рэнди.

Из моего горла само собой вырывается низкое, звериное рычание.

— Джейсон, — её голос стал ледяным. Она взяла банку сгущёнки с полки. — Рада тебя видеть, но я спешу. У меня свидание.

От её слов у меня где-то глубоко внутри сжалось что-то тёплое. Но этого ублюдка не пронять.

— Я мог бы составить тебе компанию до твоего свидания, — он делает грустное лицо, фальшивое, как трёхдолларовая купюра. И я вижу — вижу даже отсюда — как в его узких джинсах набухает стояк. Стояк на мою куклу. — Я расстроился, что ты вчера не осталась на фильм.

— Мне это неинтересно, — отрезала она и попыталась пройти мимо. Его рука, быстрая и цепкая, впилась ей в локоть. Она вскрикнула.

Я стиснул зубы так, что заскрипели скулы. Телефон в моей руке затрещал под давлением пальцев. Мне хотелось броситься туда, оттащить его, размозжить его лицо о стеллаж с консервами. Но нельзя. Камеры. Моя бейсболка скрывает лицо, но если я убью его прямо здесь, в отделе выпечки, будут вопросы. Слишком много вопросов.

— После этого мы могли бы посидеть у меня в машине, — он бормотал, опуская взгляд на её платье, и даже приподнял его край сзади.

Этот придурок должен умереть. Сейчас.

Я уже сделал шаг из укрытия, не думая ни о чём, кроме хруста его костей, когда раздался другой звук — тупой, сочный удар.

Хруст.

Джейсон крякнул, споткнулся и отшатнулся, пошатываясь. Она проскочила мимо него, и наши взгляды встретились на долю секунды. В её глазах — дикая, ликующая ярость. А у его ног валялась банка сгущённого молока. Та самая, что она только что держала.

Моя милая, дерзкая куколка только что наградила его по заслугам.

Я никогда в жизни не чувствовал такой гордости.

Ухмыльнувшись, я отошёл, проскользнул мимо кассы, где она уже расплачивалась, и вернулся к своей машине. Устроился за рулём и наблюдал, как она выходит с двумя набитыми пакетами. Мне так чертовски хотелось пойти за ней. Проводить до дома. Убедиться, что этот её наряд не собьёт с толку какого-нибудь другого ублюдка. Никто не должен трогать её. Никто, кроме меня.

Но у меня были срочные дела. Мой член всё ещё ныл, будто израненный зверь. Я проигнорировал и это, и его.

Взгляд снова прилип к выходу из магазина. Вот он. Джейсон. Шагает к своему блестящему красному «Мустангу», прижимая к голове какую-то тряпку. Я последовал за ним. Он не оглядывался, слишком занятый, пытаясь остановить кровь. О, сынок, ты истечёшь кровью гораздо сильнее, — подумал я. За то, что посмел прикоснуться.

Я шёл за ним по пятам, пока он поднимался по лестнице в свою квартиру, проскользнул внутрь за мгновение до того, как дверь захлопнулась. Этот болван так спешил в ванную, что даже не услышал, как я вошёл. Я прислушался. Тишина. Только его ругань и потом — шум душа.

Я вошёл в спальню. На столе стоял компьютер. Одним движением я вывел его из спящего режима.

И то, что я увидел, выжгло всё внутри белым, ядовитым огнём.

Она.

Моя Бетани.

Фотографии. Множество фотографий.

Значит, это его квартира.

Большинство — с ней и Элиз, наверняка стянутые из соцсетей. Но были и другие. Снятые украдкой. В темноте кинотеатра: она хмурится, глядя на экран. Крупно: его рука на её бедре. Много тёмных, зернистых снимков её бёдер, ягодиц, изгиба спины.

Ублюдок.

Я удалил всё. Каждый файл. Пусть даже полиция потом будет копаться в его вещах — они не увидят её. Не увидят то, что принадлежит мне.

Удовлетворённый, я направился в ванную. Занавеска была чуть отодвинута. И этот урод… дрочил. Стоя под струями воды, сжимая свой жалкий член, наверняка представляя её в том платье.

Ярость ударила в виски, горячая и слепая.

— Она моя, — прорычал я, отшвыривая занавеску.

Его глаза округлились от ужаса. Я схватил его за челюсть, выдернул из душа. Он поскользнулся на мокром полу, но моя хватка была железной.

— Думаешь, можно трогать то, что моё, и остаться безнаказанным? — прошипел я, заставляя себя говорить тише. Стены тонкие.

— Н-нет… Я не… не знаю, о чём ты, — он заикался, весь обмяк от страха.

Я ударил его коленом в пах. Он завизжал, как сука, а затем вскрикнул, когда я втолкнул его обратно в спальню.

— Одевайся. Пока я не содрал с тебя кожу и не прибил твой член ко лбу.

— Т-ты… ты же не изнасилуешь меня? — выдавил он, и в его голосе прозвучала тупая, оскорбительная надежда.

Урод.

— Изнасилую? — я захохотал, и смех вышел ледяным и беззвучным. — Разве что в твоих самых грязных фантазиях, ублюдок.

Он злобно посмотрел на меня, и этого было достаточно. Я набросился, пригвоздил его к полу лицом вниз. Он дёргался, слабый, как червяк.

— Хочешь, чтобы у тебя в заднице оказался член большого страшного мужика? — прошептал я ему на ухо.

Он разрыдался. — Н-нет… п-пожалуйста…

— Я не гей, придурок, — я снова рассмеялся, холодно и мрачно. — Я влюблён в женщину, к которой ты посмел прикоснуться.

— Элизабет? Т-ты её парень?

— Я её Хозяин.

— Прости… она… она никогда о тебе не упоминала…

В этот момент в кармане завибрировал мой телефон. Я сорвал с пола его же футболку, заткнул ему рот и сел сверху, чтобы обездвижить. Убедившись, что он не дёрнется, ответил.

— Плохие новости, — её голос звучал расстроенно. — Я уронила сумку с яйцами. Кажется, шоколадного торта не будет.

— Приготовишь его для меня в другой раз, куколка. А десерт я тебе обеспечу позже, ладно?

Она рассмеялась, и в смехе послышалось облегчение. — Кажется, я говорила — не торопить события.

— Я буду есть свой десерт очень-очень медленно, красавица. Так медленно, что ты будешь умолять меня поторопиться.

У неё перехватило дыхание. — Хозяин...

— Да, куколка?

Подо мной ублюдок заёрзал и крякнул. Я ударил его локтем в висок — резко, точно. Он обмяк, потеряв сознание, без лишних синяков.

— Увидимся через два часа, — сказала она, и в голосе снова зазвенела радость. — Посмотрим, куда нас занесёт ночь.

Ночь занесёт тебя прямиком в мой бункер, где я буду трахать тебя до потери пульса, — подумал я.

— Скоро увидимся, куколка.

Я положил трубку. Время поджимало. Нужно было закончить здесь и успеть к ней.

Я быстро набрал на его компьютере записку: «Прости. Больше не могу». Стёр отпечатки с клавиатуры.

Потом подтащил его безвольное тело к окну. Второй этаж. Достаточно высоко. Просунул его голову в проём и толкнул. Тело упало на асфальт с глухим, окончательным стуком.

Я вышел из квартиры тем же путём, что и вошёл.

Я иду за тобой, новенькая куколка.