Прекрасная новая кукла

ПРОЛОГ

НОВАЯ

БЕННИ

Рубец на правом плече — не шрам. Это ошейник из плоти, туго затянутый самой жизнью. Он тянет кожу, сковывает движение, напоминая: здесь вошла пуля. Та самая. Её пуля. Я срываю стебель сухой травы, и он хрустит в пальцах, как мелкие кости. Здесь, в этом пекле, я стою четыре часа. Ровно. Как отмеренный срок. В метре от нашего проклятого дома. В метре от того места, где всё началось и… где всё должно было закончиться.

Бутылка с водой в моей руке — последняя связь с миром, который думает, что я мёртв. Я откручиваю крышку, и звук похож на щелчок предохранителя. Пью. Вода — безвкусная, мёртвая. Остатки выливаю на голову. Она стекает по лицу, по шее, смешиваясь с потом, — будто я плачу. Но я не плачу. Я пылаю.

Солнце. Оно не светит — оно прожигает. Так же, как в тот день. День, когда я увидел Её. Мою маленькую грязную куколку. Она была не просто юной. Она была создана — из солнечного света, из дерзости, из той плоти, что так сладко пахнет страхом. Хорошенькая куколка. Солнце играло в её волосах, зажигая в них адское золото. Простое платье прилипло к телу, как вторая кожа, как обещание. А рядом… её тень. Сестра. Сломанная куколка. Уже тогда в её глазах читалась та трещина, в которую я позже волью всю свою тьму.

Она гладила мои творения. Мои фарфоровые лики. Её маленькие, бледные пальчики скользили по холодному глазурованному совершенству. А потом она вздохнула. Вздох был таким тихим, таким… жадным. Она обняла куклу, прижалась к ней щекой, впитывая фальшивую нежность.

«Хорошенькая куколка для хорошенькой куколки», — прошептал я тогда. Голос был слаще патоки, тише шелеста крысиных лапок за стеной.

Они подняли глаза. Две пары. Одна — яркие угли, в которых уже тлел мой отражённый огонь. Другая — потухшее стекло. Моё сердце ударило в рёбра один раз, тяжело и глухо:

ТУК.

Потом ещё:

ТУК.

И ещё:

ТУК.

Так бьётся молоток, забивающий гвоздь в крышку гроба. Кукла была забыта. Они смотрели на меня. А я смотрел в самую суть. В ту робкую, дикую, грязную истину, что пряталась в глубине глаз моей будущей собственности.

«Мы не можем ее купить», — выпалила она. Моя идеальная. Но щёки её пылали румянцем позора и… волнения. Она уже знала. Чувствовала крючок под рёбрами. Понимала, что уже принадлежит мне.

Взять её было до смешного просто. Как сорвать цветок. Как перерезать горло. А разрушить… О, как сладко она разрушила всё потом! Выстрелом. Предательством. Холодным металлом в моей плоти. Она украла у меня не жизнь — она украла финал. Нашу красивую, вечную историю в грязи и тьме.

Она изменилась. Годы, которые должны были быть моими, пролетели мимо, как пули, оставляя в воздухе запах пороха и её чужого счастья. Я недополучил. Недослушал её криков. Недолюбил.

Воспоминания теперь разлетаются, как подстреленные вороны, с карканьем падая за чёрный остров нашего дома. Я жду. Моё терпение — не добродетель. Это кислота, что годами точила камень моей ярости. Я многого добился с той ночи. Ночь, когда она МЕНЯ УБИЛА.

Она даже не удосужилась проверить пульс. Не обыскала пепел. Не нашла костей. Она просто захлопнула дверь нашей истории и вообразила себя свободной. Вообразила, что я — просто плохой сон, который забывается на рассвете.

Какая же ты ГЛУПАЯ, КУКОЛКА.

Какая слепая, ничтожная, жалкая ИГРУШКА.

Они оба ошиблись.

ДЕЛИТАНТЫ.

Три года назад

«Что ты задумала?» — мой голос глухо ударяется о стены камеры. Я вглядываюсь в её лицо, стараясь прочесть то, что скрывается за этой странной, почти безмятежной маской. Она захлопнула дверь изнутри. Заперла нас вместе.

«Я заставляю нас посмотреть правде в глаза, — её шипение наполнено холодной, безжалостной решимостью. — Мы заперты здесь, чтобы признать то, что натворили, и получить по заслугам».

Получить по заслугам? Боже, она совсем не понимает! Мэйси… Мне пришлось это сделать. Она была не просто сломана — она рассыпалась, как испорченный механизм, готовый поранить любого, кто к ней приблизится. Я любил её, разве не очевидно? По-своему. Почему она отказывается видеть? Я защищал нас обоих!

Я зажмуриваюсь, ударяя кулаками по вискам, пытаясь заглушить нарастающий рёв в собственной голове. «Она была неисправима, ты же сама видела! Мы не могли её починить, она бы нас уничтожила!» — слова вырываются сквозь плотно стиснутые зубы, пропитанные отчаянием и яростью.

В ответ она издаёт низкое, гортанное рычание, какое бы исходило от загнанного зверя. «Не её, Бенни. Тебя. Ты — тот, кто треснул до самого основания. Ты — гниющая сердцевина всего этого кошмара».

Всё внутри меня замирает и каменеет. Кости становятся тяжёлыми, как свинец, а кровь, кажется, густеет и перестаёт течь. «Не смей… никогда больше не смей говорить такое», — произношу я с тихой, смертельной чёткостью.

Её тело вдруг содрогается в рыдании, и она едва удерживается на ногах, обмякнув. «А твой отец? — выкрикивает она, и слёзы, кажется, льются прямо из её искажённого болью лица. — Он годами насиловал, калечил девочек! А ты… ты просто позволил этому чудовищу жить! После всего, что он сделал с Бетани!» Её указательный палец вонзается в воздух, направленный прямо в меня. Я смотрю на него, и это будто лезвие, нацеленное прямо в горло. Она ударила в самое святое. Бетани была неприкосновенна. И она использует её память, чтобы ранить меня, потому что сама истекает болью.

Но она одумается. Поймёт, что Мэйси ей не нужна. Что нужен только я. Мы самодостаточны. Мы — всё друг для друга. Мы будем вместе. Навсегда.

«Он… служил своей цели», — говорю я, и это одновременно и правда, и величайшее упрощение.

«Ты мне отвратителен», — выплёвывает она в ответ. Но я знаю — это лишь вспышка. Гнев выгорит, как всегда. Оставив после себя лишь пепел и усталость.

«Что ж… это можно изменить», — мягко, почти убаюкивающе говорю я, делая осторожный шаг вперёд. Шаг, полный намерения и власти.

«Нет». Её рука резко взлетает, ладонью вперёд, создавая невидимый барьер. И только теперь я замечаю. Наручников на её запястьях нет. Только бледная полоска кожи, где когда-то сидел холодный металл.

Как она…?

«Сегодня всему приходит конец, грязная куколка», — провозглашаю я, и мой голос звучит как погребальный звон, низкий и неумолимый.

«Абсолютно верно, — она резко встряхивает головой, и с её губ срывается короткий, хриплый звук, похожий на сдавленный смешок. — Конец всему».

Я наклоняюсь. Пальцы нащупывают знакомый прохладный цилиндр в складке носка. Шприц. Моё последнее, безотказное убеждение.

«Что это, чёрт возьми, такое?» — её голос обрывает мои мысли, пока я выпрямляюсь, и она указывает на предмет в моей руке.

Но мой взгляд уже не на ней. Он скользит к пистолету в её руке, а затем устремляется за решётку, к пустому стулу. Девочки нет.

Она пришла не одна.

Предательство. Горькое, окончательное. Она нарушила самое главное правило. Наше правило.

«Ты… привела кого-то с собой?» — вопрос вырывается сам собой, и в нём слышится не только ярость, но и ранящее недоумение.

Она усмехается, и в этом звуке столько презрения, что воздух кажется гуще. "Бенджамин, теперь я никогда не буду одна. Со мной всегда будет он - Диллон. Не ты, урод. Только Диллон».

Бенджамин. Она произносит моё полное имя. А имя Диллон висит в проклятом воздухе между нами, как осквернение.

Ярость, острая и всепоглощающая, пронзает меня насквозь. «ТЫ не выйдешь! Нет! Ты не сбежишь снова! Ты моя! Моя!», — говорю я, и это не угроза. Это обет. Закон, высеченный в камне.

Она покачивает пистолетом в руке, оценивая его вес. «Сейчас оружие в моих руках, Бенни. Твоё время власти закончилось!».

Я позволяю губам растянуться в ухмылке. Шприц холоден и надёжен в моей ладони. «Ты можешь выстрелить. Но даже тогда я успею добраться до тебя. Мы уйдём вместе. И у нас впереди целая вечность… чтобы ты наконец осознала, что любишь меня».

Она прищуривается, в её взгляде мелькает расчёт. Она взвешивает варианты. Какие варианты?! Их нет! Мы созданы друг для друга, ты же знаешь это!

Я делаю резкое движение вперёд. И она выпаливает слова, от которых земля уходит из-под ног:

«Я беременна».

Моя рука замирает в воздухе. Дыхание перехватывает. Ребёнок. Наш ребёнок. Новая жизнь, чистая страница, вечность, воплощённая в плоти и крови —

ГРОХОТ.

Огненная молния впивается в плечо, отбрасывая меня назад. Я спотыкаюсь. Шприц выскальзывает из пальцев и с лёгким звоном катится по бетону. Я падаю на кровать. На ту самую.

Она стоит, смотрит сверху вниз. Затем поднимает ногу и с решительным хрустом раздавливает шприц каблуком.

Но внутри неё… Мой ребёнок. Наше продолжение.

«Ты… правда беременна? Мы… мы создали ребёнка?» — мой собственный голос кажется мне чужим, полным неподдельного изумления и чего-то ещё, чего я не могу назвать.

Холодное железо смыкается вокруг моего запястья. Наручники. Она защёлкивает их. Затем вторые. Боль в плече пульсирует огнём, но она приглушена этим новым, ослепительным знанием.

У нас будет ребёнок.

Дверь с скрипом открывается. В проёме возникает он. Диллон. Гнусное животное. Как он смеет вторгаться? Я убью его. Медленно. Он не отнижет у нас этот миг.

«Наш малыш…» — выдыхаю я, не отрывая взгляда от своей куклы. От её прекрасного, непокорного лица.

Диллон проходит мимо неё, своим телом заслоняя её от меня. Наклоняется и поднимает с кровати… это. Сломанную куклу. Мэйси. И уносит, не глядя назад. Оставляет нас одних. Как и должно быть.

«Ребёнок не твой, Бенни». Её голос звучит с ледяной, неоспоримой чёткостью. «Смерть не может породить жизнь. Сколько бы ты ни пытался уничтожить меня своим тленом — у тебя не вышло. Ад ждёт тебя. Твоё время здесь истекло. Этот ребёнок — сама жизнь. И он не имеет к тебе ничего общего».

Она лжёт. Она не может не хотеть этого. Не может.

Она отступает к двери, не опуская пистолета. Но оружие ей уже не нужно — её слова наносят куда более глубокие раны.

Дверь захлопывается. Щелчок замка звучит оглушительно громко в мёртвой тишине.

Он снова рядом с ней. Прикасается губами к её виску. Мерзкими, чужими губами.

«Всё в порядке?» — спрашивает он, и в его голосе фальшивая забота.

«Всё в порядке, — отвечает она ему, и её голос звучит твёрдо. — Я справлюсь».

«Я знаю», — говорит он и уходит, оставляя её наедине с тем, кому она принадлежит по праву.

Она знает. Она должна знать. Кто её истинный хозяин. Что растёт в её чреве.

«Ты лжёшь…» — бормочу я в опустевшую комнату. Но сила уже возвращается ко мне, подпитываемая яростью. Я дёргаюсь, и дурацкие наручники бренчат о металл кровати. Она правда думает, что эти игрушки могут меня удержать?

Глупая. Слепая куколка.

Ты всё поймёшь. Когда наш ребёнок родится. Когда он посмотрит на тебя моими глазами. Тогда ты вспомнишь всё. Кто ты. Чья ты.

Навеки.

Я медленно поднимаюсь с пола, и каждое движение отзывается в теле огненной волной — именно там, где она решила оставить свой укол. Адреналин ярости заставляет мышцы слушаться сквозь боль, пока она наблюдает за мной с тем же холодным, оценивающим взглядом, которым разглядывают насекомое перед тем, как раздавить.

Она играет. Забавляется. И я терпеть не могу, когда играют со мной.

— Открой эту чёртову дверь! — мой голос — не крик, а низкое, сдавленное рычание, исходящее из самой глубины груди. — Почему ты не слушаешься?! Я владею тобой! Открой, блять!

Её смех — лёгкий, почти воздушный — эхом отдаётся в каменных стенах. Он напоминает мне смех её сестры. Тот же оттенок безумия, та же тонкая трещина в самой основе реальности. Этот ублюдок Диллон сломал в ней что-то. Исказил. Но это временно. Я знаю её истинную сущность — она очнётся. Она должна.

— Власть? — её голос звучит почти задумчиво, пока она смотрит на свои теперь свободные руки. — У тебя никогда не было настоящей власти, Бенни. Была только иллюзия. А иллюзии сгорают первыми. Я оставлю тебя здесь. Чтобы ты гнил в этой клетке, которую построил для нас. Надеюсь, запах крови моей сестры въестся в тебя так глубоко, что ты будешь чувствовать его даже во сне. Надеюсь, он будет последним, что ты почувствуешь, прежде чем твоё сердце перестанет биться от жажды.

Она не посмеет. Не может.

Я снова дёргаю наручники. Металл врезается в плоть, но боль лишь подливает масла в огонь ярости.

— Открой дверь! — я бросаюсь вперёд, всем весом ударяясь о массивную деревянную панель. Она даже не дрогнула. Я и не ожидал. Я сам выбирал эти материалы. Сам проектировал запоры. Чтобы мои куклы были в безопасности. Чтобы ничто извне не могло их забрать.

— Я сказал, ОТКРОЙ! — рёв вырывается из меня, наполненный такой первобытной яростью, что стены, кажется, содрогнулись.

Она лишь качает головой, и в её глазах внезапно появляется что-то, похожее на… сожаление? Нет. Это не может быть сожаление.

— Ты никогда не слушал меня... думаешь, я стану слушать тебя?, — её голос становится тихим, почти шёпотом, полным усталой горечи. — Прощай, Бенни.

И она поворачивается, уходит, оставляет меня в каменном мешке. Но она знает. Чёрт возьми, она отлично знает — я пойду за ней. Именно поэтому она не добила меня сейчас. Несмотря на весь этот яд, что этот детектив-ублюдок влил ей в уши, она любит меня. Глубоко, в самых тёмных уголках своей души, она тоскует по тому, чтобы я пришёл и забрал её обратно.

— Вернись! Грязная кукла, вернись и открой дверь! — мой крик разбивается о камень, пока я с дикой силой дёргаю наручники. Большой палец выворачивается под неестественным углом с глухим щелчком, но я едва замечаю это. Я срываю с руки окровавленную перчатку, оставляя на коже рваные, жгучие полосы. Эта боль — ничто. Она лишь разжигает пламя внутри.

И тут я вспоминаю. Эта комната… она не её. Она принадлежала сестре. Мою сломанную куклу запирали сюда только в наказание. Ключ… ключ всегда забирали, но не уносили далеко. Только если она была особенно непослушной.

Глаза бешено скользят по знакомому пространству. На поиски уйдёт не больше минуты.

И я вижу его. Посреди комнаты, на холодном полу, лежит маленькая фарфоровая кукла. Один её глаз отсутствует, а из пустой глазницы торчат тонкие, ржавые ножницы. И на её шее, на тонкой, почти невидимой цепочке, висит маленький, тусклый ключ.

Даже после смерти. Даже будучи сломанной. Она осталась верна. Служила до конца.

Подбираясь к двери, я с трудом вставляю ключ в скважину дрожащими, окровавленными пальцами. Замок с глухим щелчком поддаётся.

Я замираю на пороге.

В нос ударяет волна — не просто запах, а физическая сущность горящего дерева, пепла и чего-то сладковато-приторного. Воздух густой, обжигающий горло. Под ногами доски пола излучают жар, а в конце коридора уже пляшут оранжевые языки, пожирая занавески, обои, воспоминания.

Она подожгла дом. Наш дом.

Как она посмела? Это было её убежище тоже. Её история.

Она думает, что запереть меня — всё равно что убить. Она хочет, чтобы я сгорел заживо.

Нет. Не может быть. Она бы не стала.

Пламя ревёт, отвечая на мои мысли, перебрасываясь с балки на балку. Потолок с треском проседает, осыпая меня дождём искр и горящих щепок. Инстинкт самосохранения, острый и безжалостный, пересиливает всё. Я бросаюсь вперёд, в самую гущу жара, к едва видному прямоугольнику окна в дальнем конце комнаты.

Стекло трескается от перепада температур, дерево стен стонет и плачет. Густой, удушливый дым заполняет лёгкие, выжигая изнутри. Я накрываю лицо обрывком рубашки, бегу, спотыкаясь о горящие обломки, и всей массой тела врезаюсь в окно.

Стекло разлетается с мелодичным, смертоносным звоном. Осколки впиваются в руки, в плечи, в лицо, но эта боль — далёкий, ничтожный фон. Главная боль — глубже. В груди. Пустота, которую она оставила, выстрелив и убежав. Я почти не чувствую её сейчас — есть только всепоглощающая миссия: выжить.

Я вываливаюсь на холодную, влажную траву и отползаю от пожираемого пламенем дома. Лёжа на спине, я смотрю, как клубы чёрного, маслянистого дыма затягивают небо, превращая день в гнетущие, premature сумерки всего в нескольких метрах от меня. Остов нашего дома рушится с глухим рёвом.

Она убила меня.

Моя милая, прелестная, непослушная куколка… убила меня.

Я трясу головой, отгоняя наваждение, и поднимаюсь на колени, оглядывая место разрушения. Это больше не дом. Это могила. Моя могила. Место, где я теперь обречён бродить как призрак. И она приходит сюда. Я знаю.

Она приходила в прошлом году. Я наблюдал из-за деревьев, как она стояла здесь же, на этом месте. Слёзы катились по её щекам, сменяясь нервными, срывающимися всхлипами, а затем — резким, горьким смешком. Она говорила что-то ландшафту, заправляя прядь волос за ухо. Говорила, что свободна.

Я сжал кулаки до хруста в костяшках, заставляя себя остаться в тени. Не схватить её прямо здесь, не утащить в такое место, откуда её уже никогда не найдут. Она так изменилась… Я едва узнавал черты. Но потребность — слепая, животная, собственническая — разрывала меня изнутри. Она была моей. Но она была не одна.

На её груди, в слинге, спал младенец. Маленькое, беззащитное существо. А затем появился он. Этот ублюдок. Ласково забрал у неё ребёнка, прижал губы к её виску — к месту, где должны были быть мои губы. Его руки легли на её загорелую кожу, и она улыбнулась ему. Улыбнулась той улыбкой, что должна была принадлежать только мне.

К чёрту его. Пусть наслаждается её улыбками, её смехом, её светлой стороной. Я заберу её слёзы. Её стоны. Её мольбы в темноте. Её боль. Это всегда было моим.

Сейчас я сижу в тени разросшегося клёна, но полуденная жара пробивается сквозь листву. Капли пота скатываются по моей бритой голове. Борода, которую я отпустил — густая, неопрятная — стала своего рода маской. Женщины, кажется, находят её привлекательной. Она как магнит для определённого типа: для тех, кто ищет грубых прикосновений и сильных рук, для тех, кто в тайне жаждет боли. Эти шлюхи ползали вокруг, умоляя, но их стоны вызывали только раздражение. Они были пусты. Фальшивы. Они не были куклами. В них не было той глубины, того излома, той совершенной, хрупкой красоты, которая была в ней.

Без неё внутри меня нет выхода. Никакого клапана. Зверь рычит в своей клетке, требуя того единственного, что может его успокоить.

Чёрные, обугленные рёбра моего старого дома — нашего дома — торчат из земли, как насмешка. Время здесь тянется мучительно медленно. Природа уже вовсю отвоёвывает территорию: буйные заросли крапивы и ежевики оплели фундамент, но само место — земля под пеплом — остаётся нетронутой, заражённой. Воспоминания набрасываются на меня здесь, цепляются за лодыжки, как плющ, умоляя пустить корни и остаться навечно в этой тюрьме из прошлого.

Когда я прихожу сюда, меня окружают призраки. Жёлтая полицейская лента, поблёкшая и порванная, ещё мелькает в сорняках там, где они копались, забирая то, что им никогда не принадлежало. Мысли возвращаются к отцу. К его предательству. Ненависть к себе за то, что я не могу добраться до него в его каменной клетке и завершить то, что начал, кипит во мне. Тюрьма для копов — это жестоко, говорят. Но по каким меркам? Я могу придумать сценарии куда более изощрённые. Он заслуживает ада, который помог создать. Он должен жить в нём. День за днём.

Отдалённый, но знакомый рокот двигателя разрезает тишину.

Воздух вокруг меня меняется — сгущается, наполняется электрическим ожиданием. Моя душа, тёмная и искалеченная, тянется к ней через расстояние, умоляя, требуя признания. Мне нужно услышать её голос. Почувствовать тепло её кожи под моими пальцами. Снова войти в ту тишину, тот покой, что она дарила, когда была просто моей послушной куклой. До побегов. До предательства. До пули.

С тех пор как я впервые увидел её, всё изменилось. Появление Таннера, её ребёнка, переписало правила. Но её присутствие — или её отсутствие — всё равно остаётся осью, вокруг которой вращается мой мир. Солнцем в моей чёрной вселенной.

И вот она снова здесь. Пришла к своей могиле. Ко мне.

Пора заявить о своих правах.

Три года назад

Отец всегда твердил: будь готов к изломам судьбы, когда они придут. Быть тем, кем я был, значило балансировать на острие, где цена любого действия измерялась в крови, а риск был единственным постоянным спутником.

Я поднимаюсь с травы — движение мучительно и медленно, словно моя собственная кожа стала на два размера меньше и душит тело, намертво сросшись с костями. Внутри меня — кромешный хаос, буря из боли, ярости и пронзительного, унизительного осознания собственной уязвимости. Мне нужна помощь. Необходимость просить о чём-либо отзывается во рту вкусом горечи и пепла, но реальность не оставляет выбора: моя жизнь только что обратилась в дым и рухнула у меня на глазах — в самом буквальном смысле этих слов.

Отец был скомпрометирован, его схватили. Идя по его следам, я рискую повторить его судьбу, шагнуть в ту же самую стальную клетку. Но идти больше некуда. И я отказываюсь верить, что он, при всей своей расчетливой жестокости, отдал бы что-то ценное первому встречному. Этот человек, чье имя у меня теперь есть, должен быть чем-то особенным.

Я заставляю ноги двигаться, уходя на запад, туда, где лес сгущается и поглощает остатки цивилизации. Ориентиром служит старая сосна с грубо вырезанной на коре буквой «Б» — безмолвный страж прошлого. Наконец я нахожу камень, его поверхность испещрена временем и ветром, а в центре — то же углубление в виде буквы. Я рою. Обожженная плоть на руке и плече кричит от соприкосновения с холодной землей, но это ничто по сравнению с призрачной, всепроникающей вонью собственной горелой кожи, что преследует меня, как проклятие. Тело бьет крупная дрожь, а в глазах стоит туман от боли и истощения. Ногти, уже сломанные и забитые землей, скребут упрямую, сухую почву.

Когда кончики пальцев нащупывают под землей прохладную, грубую кожу, из моей груди вырывается не крик, а стон — хриплый звук глубокого, животного облегчения. Я вытягиваю сумку одним резким, отчаянным рывком и падаю навзничь, задыхаясь, впуская в легкие воздух, который кажется слишком жидким, чтобы утолить жгучую потребность.

Воды. Мне отчаянно нужна вода.

Собрав остатки воли, я подтягиваю сумку к себе, щелкаю молнией и заглядываю внутрь. На меня смотрят ровные, плотные пачки банкнот. Тридцать тысяч. Для жизни, которую я знал, — сущие крохи. Для начала новой — это семя, брошенное в мёрзлую землю. Но лежащая сверху простая белая карта заставляет мурашки пробежать по спине. Взаимозависимость, необходимость полагаться на другого — всё это чуждо мне, как чужды солнечные лучи ночному хищнику. Но реальность диктует свои правила, и эти новые, неудобные правила навязала мне она. Моя маленькая, предательская, грязная куколка.

В дешёвом одноразовом телефоне уже сохранён один-единственный номер. На карте, без излишеств, выведено чернилами: ТАННЕР.

Дрожащей рукой я нажимаю кнопку вызова. Другая сжимает пучок травы так сильно, что обломки ногтей впиваются в ладонь, и эта острая, чистая боль помогает сосредоточиться.

В трубке звучит гудок. Один. Другой. Третий. Четвёртый.

«Ваше имя?» — голос женщины безличный, как автомат.

«Таннер», — выдавливаю я, и моё собственное горло отвечает хрипом, обнажая весь урон, нанесённый телу.

«Ожидайте».

В трубке раздаётся музыка. Дешёвая, навязчивая мелодия, издевательский саундтрек к моему падению. Какой-то голос хрипло поёт о том, что он стоит один. Ирония, горькая и совершенная, обжигает сильнее любого пламени.

Наконец музыка стихает.

«Где ты?» — мужской голос. Негромкий, спокойный, лишённый суеты. Он говорит так, будто мы старые знакомые, договорившиеся о встрече. «Я пришлю за тобой машину. Но мне нужно знать твои координаты».

«Я в двух или трёх милях от дома…» — начинаю я, но связь обрывается, не дав договорить. Мне не нравится эта внезапная тишина, эта потеря контроля. Но тело, измученное до предела, отказывается слушаться. Тёмные волны ночи и боли накатывают на сознание, поглощая его без остатка, унося в небытие, где нет ни огня, ни предательства, только холодная, беззвёздная пустота.

Сознание возвращалось обрывками, просачиваясь сквозь плотную завесу боли и тумана, как свет сквозь мутное стекло. Голоса вокруг были чужими, но их спокойствие словно отгоняло остаточный жар пламени, всё ещё пылавшего в памяти моего тела.

Тиканье. Нет, не тиканье — капанье. Размеренное, неумолимое. Капля. Пауза. Ещё капля. Звук пробивался сквозь сон, становясь навязчивым, почти физическим прикосновением, вырывающим меня из липких объятий беспамятства.

Я резко открыл глаза и дёрнулся вперёд, но движение тут же остановила вода, затопившая пространство вокруг. Холодная, тяжёлая, она облегала тело. Я был в ванне. Огромной, угловатой, в которой можно было утонуть.

«Успокойся». Голос прозвучал не громко, но с той же безразличной, завершённой интонацией, что и в телефонной трубке. В нём сквозила власть, не требующая подтверждения, — и моё тело, вопреки бунтующему разуму, на мгновение замерло, подчинившись. Взгляд метнулся по сторонам. Пространство было облицовано тёмной, матовой плиткой до самого потолка, поглощавшей свет. Огромное зеркало во всю стену отражало меня — бледное, измождённое существо, сидящее в мутной, прохладной воде. Я был обнажён. Рана на плече пульсировала тупой, глубокой болью, но её уже обработали, перевязали.

И тогда я увидел его. Мужчина стоял над ванной, созерцая меня с холодным, аналитическим интересом, будто рассматривал редкий, сложный механизм. Высокий, в безупречном тёмном костюме и галстуке, он выглядел как выходец из другого мира — мира деловых обедов и власти, а не пепла и крови. Эта картина была настолько абсурдной, что в голове мелькнула мысль: Он что, собирается пригласить меня на свидание? За ней последовала ярость, острая и беспомощная. Кто, чёрт возьми, этот человек?

«Я не думал, что когда-нибудь встречу вас лично», — произнёс он, и в его словах звучало странное, почти интимное знание. «Ваш отец накопил передо мной… изрядный долг». Он слегка склонил голову, изучая мою реакцию. Он ещё не знал — не мог знать, — что мой отец теперь находился там, откуда не мог предоставлять никаких «услуг». Помешало бы это ему помочь? Вряд ли. Но это и не имело значения. Я всегда находил свой путь. Найду и теперь.

«Врач вернётся с минуты на минуту, — его голос вернул меня в настоящее. — Она обработает ожоги. Пулю уже извлекли, и она сделала всё, чтобы минимизировать шрамы, но… боюсь, они останутся.». Он опустил ресницы, и его взгляд, цвета старого янтаря или холодного пламени, приковался ко мне. В нём не было ни похоти, ни отвращения. Было нечто иное — сосредоточенное, почти научное любопытство.

«Почему вы так смотрите на меня?» — мои слова прозвучали как рык, обнажая уязвимость, куда более глубокую, чем нагота. Его взгляд рассекал меня, видя не тело, а что-то под ним.

Он не ответил сразу. Вместо этого переступил с ноги на ногу и опустился на край ванны, нарушая границу личного пространства с пугающей непринуждённостью. Его рука, изящная и ухоженная, погрузилась в мутную воду, пропуская жидкость сквозь пальцы.

«Я восхищаюсь вами, — сказал он наконец, и его голос приобрёл тёплую, убедительную глубину. — Вы, так скажем... невероятное явление. И я с нетерпением жду возможности помочь вам раскрыть… весь ваш потенциал. Вы больше не одиноки». В этих словах звучала уверенность, которой я не доверял, но жаждал. Это был якорь в хаосе. «Мы с вами станем хорошими друзьями, Бенни».

Он произнёс моё имя не как вызов и не как угрозу. Он произнёс его как ключ, отпирающий дверь в новый, тёмный зал. И в глубине души, сквозь боль и ярость, что-то дрогнуло и откликнулось на этот зов.

В воздухе завис низкий, знакомый гул — рокот двигателя той самой дерьмовой жестянки, что принадлежала Диллону. Звук врезался в тишину и отозвался во мне учащенным, яростным стуком сердца, насильно возвращая сознание в сырое, пыльное настоящее.

Я замер, заставив тело опуститься ниже, вжаться в кору старого дерева, ставшего моим временным укрытием. Шрамы на спине и плече, эти грубые рельефные напоминания, взбунтовались от напряжения, но я лишь глубже вдохнул, позволив боли заякорить меня в этом моменте. Эта боль была моей летописью, картой предательства, начертанной рукой моей маленькой грязной куколки. Каждый рубец — родимое пятно того нового существа, что восстало из пепла, в котором она попыталась меня кремировать.

Пальцы непроизвольно дёрнулись, пронзённые мимолётной, острой вспышкой желания — убить её, убить его, оборвать эту нить собственного существования. Но импульс, как всегда, угас, не найдя выхода. Почему? Вопрос оставался открытой раной. Годы разлуки с тем, что по праву принадлежало мне, выжгли внутри пустоту, которую не мог заполнить ни один другой. Никто. Она была моим, оставалась моим и всегда будет моим. Но я видел её слишком редко. Эти редкие визиты сюда были жалкими крохами с пира, которым мы могли бы быть. Мне нужно было впитать этот момент, впечатать каждую деталь в память — жестокое напоминание самому себе, как далеко ускользнуло моё творение. Как оно было испорчено, изломано, переделано… им.

Дверь пассажирской стороны скрипнула. Появились ноги в поношенных джинсах, принадлежавшие когда-то знакомой девушке. Она наклонилась, что-то пробормотала в окно — невнятный поток звуков, лишённых для меня смысла и структуры. Её волосы, теперь другого, чужого оттенка, развевались на ветру, пока она энергично пробиралась сквозь заросли к месту нашего старого дома. Для неё это было забытое кладбище. Для меня — всё, что осталось от дома. От нас.

Ярость закипела под кожей, смешиваясь с невыносимой тоской, обидой и утратой. Она остановилась, тяжело дыша. И тогда я увидел его — округлый, наглый выступ под её одеждой. Живот, вынашивающий новую жизнь. Не мою. Он насмехался надо мной, как живой укор. Я мог бы двинуться сейчас. Быстро, безжалостно. Покончить со всем здесь, на этой проклятой земле. Забрать её жизнь, а затем и свою. Какой бы изысканный финал это был… и каким ударом для того придурка, что считает меня давно исчезнувшим призраком.

Но со мной тоже произошли перемены. Я больше не тот иррациональный зверь, что действует на импульсе. Теперь я просчитываю. Каждый шаг, каждый вздох.

Солнце, пробиваясь сквозь листву, поиграло на её волосах — на этом новом, рыжем, дешёвом цвете, который я ненавидел. Ей не нужно было красить их. Это выглядело фальшиво. Её тело изменилось — стало полнее в бедрах, мягче. Материнство перелепило мою идеальную куклу. Я ненавидел его, эту свинью, всем своим существом. Я представлял, как сдираю с него кожу, натягиваю на себя и беру её, утверждая своё «я» самым окончательным способом.

Она тяжело вздохнула, и звук долетел до меня, пробежав холодком по спине. Она смотрела на обугленные останки нашей общей жизни, а я смотрел на неё, слившись с кустами у дерева. Она не заметит меня, если не будет искать целенаправленно.

Я перевёл взгляд на машину. Диллон, ублюдок, вышел, прижав телефон к уху. Это было бы так просто — подкрасться сзади, провести лезвием по горлу, умыть асфальт алой краской. Я мог бы покрасить волосы моей куклы в настоящий красный. Кровавый. От этой мысли в паху дрогнуло и напряглось.

Заднее стекло медленно поползло вниз. По спине пробежала судорога предвкушения. Появились маленькие пальчики, цепляющиеся за край. И сердце забилось в груди с новой, дикой силой.

Тук. Тук. Тук.

Они привезли ребёнка.

Я судорожно сжал в кармане маленькую куколку — подарок, который собирался оставить здесь для неё. Мысль о ребёнке гулом заполнила голову. Я отполз глубже в высокую, сухую траву и пополз вперёд, как тень, как смертоносная гадюка. Глупый детектив отошёл на двадцать футов, расхаживая туда-сюда и жестикулируя, отчитывая кого-то по телефону за некомпетентность. Ирония была восхитительна.

Сердце сжалось в ледяной комок, когда я подобрался к её окну, не забывая следить за Диллоном вдалеке. В щели между стеклом и рамкой показалось лицо. И улыбка. Яркая, сияющая, невинная. Карие глаза с лёгким зелёным отсветом уставились прямо на меня. Густые ресницы трепетали, как крылышки мотылька.

«Двинкс?» — пролепетала она, протягивая в мою сторону чашку-непроливайку с соской.

«Ты вылитая мама», — выдохнул я с почти религиозным благоговением.

Она рассмеялась, звонко и чисто, и потянула ко мне ручки.

Я мог бы просто взять её. Просто… выхватить из кресла и раствориться в лесу. Интересно, как далеко я бы зашёл? Какое наказание это стало бы для моей грязной куклы?

Вместо этого я просунул в окно свой подарок — маленькую фарфоровую куклу в старомодном платьице. Она ухватилась за неё, отвлекшись. Я отпрянул назад, исчез в тени, позволив адреналину затопить вены жгучим потоком. На лице моей куклы мелькнула улыбка, когда она увидела игрушку в руках дочери, но почти сразу сменилась настороженностью. Она вздрогнула, оглядываясь. Воздух пронзил резкий гудок клаксона — Диллон звал её. Она бросилась к машине, дверца захлопнулась.

Я вытащил из сумки нож. Лезвие холодное, знакомое. Я ждал. Предвкушение было слаще любого наркотика.

Тихим, почти ласковым голосом я начал напевать, подстраиваясь под механическую мелодию, которая вот-вот должна была зазвучать из игрушки:

У мисс Полли была кукла, кукла больна, больна, больна…

Ладонь вспотела, сжимая рукоять так крепко, что костяшки побелели. Нож стал продолжением руки.

Двигатель кашлянул и с рычанием тронулся с места. Они не стали искать. Не подумали, что это могу быть я. Какой я? Меня больше не существует.

Из-под кустов у моих ног донёсся слабый стон. Что-то зацепилось за ботинок. Я посмотрел вниз. Широко раскрытые, полные ужаса глаза смотрели на меня. Голова моталась: нет-нет-нет.

«Да, — прошептал я в ответ. — Да. Да».

Я наклонился, другой рукой вцепился в её перекрашенные, грубые волосы и без усилия поднял с земли. Она была без сознания дольше, чем я рассчитывал. Она никогда и близко не подходила на роль моей куклы — вульгарная, пошлая, громкая.

Я вдохнул через нос, дав волне кайфа отступить, сосредоточившись на моменте. Затем вонзил нож ей в грудь. Лезвие вошло удивительно легко, с тихим хрустящим звуком, будто резало недожаренное мясо. Она издала глухой, захлёбывающийся визг сквозь кляп, затряслась, но руки были крепко связаны за спиной. Второй удар. Третий. Её тело дёргалось в последних судорогах, сопротивление таяло на глазах.

Я опустился сверху на её уже обмякшее тело, наклонился так близко, что наши носы почти соприкоснулись. Страх имеет свой особый, сладковато-горький запах. А смерть… смерть видна в глазах. Это прекрасное, интимное мгновение — быть с ними на этой самой грани, чувствовать, как плоть напрягается в последнем непроизвольном вздохе, как дух покидает её вместе с тёплым выдохом.

Когда всё затихло, я провёл окровавленной ладонью по её груди, а затем медленно, почти нежно, нарисовал ею что-то на её бледных, полуоткрытых губах.

В голове всплыл образ — маленькая девочка в машине, её пальчик, сжимающий подарок.

Я поднял вторую куклу, точную копию той, что отдал, подошёл к уже тронувшейся с места машине и успел просунуть её в чуть приоткрытое окно. Маленькие пальчики схватили игрушку. Её слюнявый палец коснулся моего.

«Куко’ка», — булькнула она, слюна блеснула на пухлой губе.

«Да, — улыбнулся я ей, той самой улыбкой, что дарил её матери целую вечность назад. — Это куколка. Хорошенькая куколка для хорошенькой маленькой куколки».