Разбитая осколками

Глава 19. Моя дочь

МЭДДОКС

Прошло три дня.

Три ебаных, выматывающих, бессонных дня, в которых каждый час тянулся как пытка.

Я чувствовал себя зверем, загнанным в клетку. Вроде стены всё те же, комната всё та же, даже запах сигаретный, привычный. Но внутри всё перевёрнуто. Я не спал. Я не мог. Каждый раз, когда закрывал глаза, видел не темноту, а это крошечное лицо. Чистые, крошечные. Тоненькие ресницы. Маленький нос. Её губы… блять, те же самые губы, что я каждый день вижу в зеркале.

Я сидел в темноте, не включая свет. Курил и слушал, как гудит холодильник, как капает вода из крана. Звуки, которые в обычное время я бы даже не заметил, теперь сводили меня с ума. Как будто весь мир специально тянет меня за нервы. Каждая мелочь шепчет: ты не сбежишь, сука. Ты отец.

Перед глазами стояло одно и то же: Ария. Она держит эту малышку. Девочка спит, прижавшись к ней, сжимает пальцами край одеяла, и я… я не могу отвести взгляд. Её пальцы такие маленькие, нежные, но при этом цепкие. Живые. Она как будто всё чувствует.

Если она моя — я пропал.

Если она не моя — я тоже пропал.

Я не знаю, чего боюсь сильнее: что она окажется моей… или что нет.

Второе, наверное, даже хуже. Потому что сама мысль о том, что Ария могла быть с кем-то ещё, уже рвёт мне мозг. И я ненавижу себя за это, ненавижу, что мне не плевать, что я не могу просто забыть и уйти.

Отцовство.

Слово, которое раньше вызывало во мне отвращение. Аллергию.

Я видел только один пример отца. Эдгар Лэнгстон.

Тот, кто называл меня ошибкой, грехом, мразью.

Тот, кто вбил мне в голову, что я никчёмный.

Я поклялся себе, что никогда не стану таким.

Но вдруг я им стану?

Вдруг я повторю всё то, что ненавидел?

Вдруг, просто по факту того, что я Мэддокс Лэнгстон, — я уже обречён?

Я вспомнил тот день. Её глаза.

Полные ужаса.

Когда я спросил — «От меня ты родила?» — и она ответила «Нет».

Слишком быстро. Слишком резко. Слишком отчаянно.

Она пыталась спрятать правду так, будто от этого зависела её жизнь.

Блять.

Я поднялся с дивана, прошёлся по комнате, вцепившись руками в волосы, будто мог вырвать эту мысль вместе с корнями. Телефон лежал на столе. Экран гас и загорался, показывая время. Я ждал звонка. Как будто от этого звонка зависело, буду ли я дышать дальше. Сегодня должны прийти результаты. Сегодня всё станет ясно.

Я пытался заняться чем угодно, лишь бы не думать. Даже пытался включить телевизор. Там говорили о чём-то бессмысленном, и звук казался каким-то чужим. Даже кофе не помог. Горький, обжигающий. Выкурил уже полпачки сигарет.

Каждый раз, когда дым вырывался из лёгких, я представлял, как кто-то входит, хлопает дверью и говорит:

— Поздравляю, Мэддокс. Это твоя дочь.

И внутри всё рушилось. Как будто кто-то вбивал гвозди в грудь. Я не умею быть добрым. Не умею быть отцом. Всё, что я умею это ломать, уничтожать, отталкивать.

Я и сам осколок. Какой из меня, нахрен, родитель?

Но в тот же момент… какая-то ебучая, тянущая сила внутри меня.

Та, что я всегда глушил злостью, куревом, — эта сила шептала:

«Она твоя. Ты это знаешь.»

Я вспомнил, как она несла эту девочку. Как в груди всё сжималось, когда я видел, как она баюкает её. Как моё сердце это чёртово каменное сердце вдруг дрогнуло.

И вот ответ пришёл. Звонок.

Телефон завибрировал на столе, и я вздрогнул, как будто меня ударили током. Экран засветился. Частная клиника.

Сердце застучало, будто хочет вырваться.

Я медленно провёл пальцем по экрану, ответил.

— Мистер Лэнгстон, — сказал женский голос. — Результаты готовы.

Я сжал трубку так сильно, что костяшки побелели.

— И?.. — голос мой сорвался, хриплый, как будто я всю ночь пил.

— Можете забрать лично. Но если хотите, я могу зачитать по телефону.

Грудь сдавила паника.

Холодная, липкая, как перед выстрелом.

— Говорите, — сказал я, чувствуя, как пересохло горло.

— Согласно проведённому анализу ДНК… —

Воздух стал вязким, как бетон. Слова будто пробивались сквозь воду.

— Вероятность родства между вами и ребёнком составляет девяносто девять целых девять десятых процента.

Мир исчез.

Просто нахуй растворился.

Всё замерло. Стены, воздух, я сам.

Только гул крови в ушах.

Я не слышал больше ничего.

Ни собственного дыхания, ни слов женщины. Я просто стоял, глядя в никуда, пока в голове не вспыхнула мысль:

«Она моя.»

Блять.

У меня есть дочь.

— Хорошо, спасибо, — сказал я и сбросил трубку.

Телефон лёг в ладони, но звук давно уже перестал быть звуком. Это был гром, от которого кружилась голова. Я стоял, будто в раскалённой камере, и думал, что вот сейчас рассвирепею до состояния, когда уже никакие грани не удержат. Что во мне горело: злость на себя, на неё, на весь этот мир? Я сам не понимал.

Если бы не Тайлер, я бы и не узнал. Я бы жил дальше в незнании. И это знание что Тея существует врезалось в меня, как нож. Моя дочь. Маленькая, крошечная, спящая на руках у той, которую я сломал год назад.

Я стоял и смотрел в окно. На улице уже смеркалось. Машины мелькали, люди шли мимо, но для меня был один мир. Моя голова, этот внутренний шторм. «Это месть», — подумал я. Месть за то, что сделал ей тогда. Но какая это месть, если цена ребёнок?

В груди рвалась буря. И мне нужно было выжечь её. Как в детстве: бежать в поле, кричать в небо, ломать ветки. Только теперь у меня был другой способ. У меня был бой.

Я не мог просто взять и прийти к ней. Это было бы по-трупному. Напугать, заполонить её мир своей тенью. Я не хотел выглядеть угрожающим зверем на пороге её квартиры, хотя в глубине меня именно зверь и жил. Мне надо было не показать силу, а выжечь её внутри себя. Там, где была боль, должно было остаться только пустое место, чтобы не взрываться.

Я накинул куртку, будто надеваешь броню. Застёжка под подбородком, её холод продавил в шею, и я чувствовал, как это помогает, тепло кожи, тяжесть ткани. Надеть, и уйти. Схватил ключи, обулся, нажал кнопку лифта. Этажи пронзали тишину своими глухими перегрузами. Внизу, в подземной парковке, мотор гудел, как предвестник бури.

Дверь машины закрылась с привычным щелчком. Я сел, умялся в кожаное кресло, нажал на гашетку, и машина рванула. Колёса выплевывали асфальт, уличные фонари растекались в красно-жёлтые полосы. Я дал газу не потому, что куда-то спешил, а чтобы кинувшаяся снопом мыслей жесткая энергия хоть как-то переработалась в движение.

Клуб бойцов был моим храмом разбитых нервов. Там не было слов, там были только удары, дыхание и звук падения тела. Год назад, в ту утреннюю авантюру, я уже ехал туда. И там выплеснул то, что не умел выговорить.

Поворот за поворотом, и город оставлял свои предместья позади. В голове не было планов, только одно: удар. Разрядить. Сжечь.

Подъезд к клубу показался скупым и мрачным. В дверях уже стоят парни. Привычные морды с шрамами и пустыми взглядами, которые знают цену каждому удару. Я вошёл, и меня тут же окутало тепло и запахи: кожа, песок, пот, хлорка и дым сигарет. Звуки глухие удары мешков, скрип перчаток, матовый гул чужих голосов. Всё это было словно родное.

На ринге уже шёл бой. Два человека, красные полосы крови, люди вокруг, как стая. Я подошёл к бару, взял воду, выпил, будто отрезая мысли. Один из тренеров заметил меня: «Ты с нами?» — и в голосе звучал вопрос, не требующий отказа. Я только кивнул.

Раздевалка. Перчатки на руку. Этот знакомый ритуал: бинты вокруг запястий, ткань трётся о кожу, запах резины. Я ощущал, как каждая деталь надевает меня на роль — «тот, кто бьёт». И это было удобно, как всегда. В ринге нет предательств, нет лжи и страхов по-женски. Только шестьдесят секунди концентрации и силы.

Выход. Свет. Толпа. Я встал против парня, который был сегодня местной легендой; он тоже сегодня пришёл с целью — разнести. Его взгляд встретился с моим, и там не было ничего личного: только азарт.

Первый парочка ударов разогрев, проверки. Кулаки стучали в защиту, голова кружилась. Колено отлетело в рёбра, я почувствовал, как по телу разлетается огненная молния. А потом… удар, и удар, и снова удар. На ринге время сократилось до последовательности: увидеть, подумать, нанести.

Каждый раз, когда кулак врезался в плоть, внутри немного спадало напряжение. Мышцы вздрагивали, разум разрежался. Кровь, адреналин. Всё смешивалось в один поток, и этот поток стирал отголоски тех слов, что звенели в голове. С каждой минутой удар стал чище. Меньше мыслей, больше тела.

Но где-то в глубине, среди отдачи и хруста костей, сидела мысль: «Она моя. Моя дочь.» И этот факт не давал мне ни покоя, ни умиротворения. Он был словно незаживающая рана: больно и остро, но и часть меня — теперь навсегда.

Когда судья дал паузу, я сел на скамью, дышал ртом, будто впервые, и смотрел в потолок. Рука тряслась, сердце колотилось, а внутри была уже не только злость. Было что-то новое смесь ответственности и страха. И я понимал нечётко, не сразу: теперь мне придётся учиться не только бить, но и быть. Даже если пока я ещё не знаю, как.