Разбитая осколками

Глава 37. Грань

АРИЯ

Прошёл уже четвёртый день с тех пор, как Мэддокс приходил в последний раз. Четыре дня тишины, если не считать коротких, сухих сообщений.

«Как ты?»

«Как Тея?»

«Всё нормально?»

И почему-то именно это начинало меня бесить сильнее всего.

Он не появлялся в университете. Ни на лекциях, ни в коридорах, ни в тех местах, где я раньше неизбежно натыкалась на него взглядом. Как будто вычеркнул себя из моего привычного пространства. Растворился.

Я знала, что это связано со смертью его отца. Это было очевидно. Но… какое мне до этого дело?

Я ловила себя на том, что слишком часто проверяю телефон. Слишком внимательно вчитываюсь в каждое его короткое сообщение. Слишком остро реагирую на молчание.

Зачем?

Зачем я вообще думаю о нём? Зачем жду, появится ли он?

Почему внутри появляется странное, глупое беспокойство, когда часы показывают вечер, а от него — ничего?

Пусть идёт к чёртовой матери. Пусть живёт своей жизнью. Пусть исчезнет окончательно.

Но как бы я ни пыталась убеждать себя в этом, мысли всё равно возвращались к нему. К его взгляду. К его рукам. К той пугающей уверенности, с которой он говорил, что не отступит.

Чёрт…

Я чувствовала, что снова начинаю в нём теряться.

Медленно. Почти незаметно.

Как будто почва под ногами снова становилась зыбкой.

Он изменился. Это было невозможно отрицать.

Но можно ли ему верить?

Можно ли хоть кому-то верить после того, как тебя однажды сломали? Кто даст мне гарантию, что он не сделает это снова?

Во второй раз я не выдержу. Я просто не переживу.

Ха.

Соберись, Ария.

Он не меняется. Такие, как он, не меняются.

Под вечер миссис Моника уже собиралась уходить.

— До свидания, Ария, — сказала она, накидывая пальто.

— До свидания, миссис Моника, — улыбнулась я.

Я закрыла за ней дверь, провернула ключ. Я прошла на кухню и решила приготовить что-нибудь сама. Хотелось домашнего. Я устала от доставки и безвкусной еды.

Овощной суп. Простой. Но ароматный.

Я мешала его деревянной ложкой, наблюдая, как медленно поднимается пар, как пузырьки лениво лопаются на поверхности. Мысли немного успокаивались. Ритм кухни всегда действовал на меня почти терапевтически.

И вдруг…

Звонок в дверь. Я замерла.

Сердце почему-то резко ускорилось, будто я уже знала, кто стоит за дверью. Глупо. Нелепо. Но тело отреагировало раньше разума.

Мэддокс.

Эта мысль вспыхнула сама собой — навязчиво, остро.

Что со мной не так? Я ведь ещё недавно хотела разорвать его на части.

Я вытерла руки о полотенце и пошла к двери. По дороге посмотрела на домофон.

Незнакомый парень.

Почему-то я почувствовала разочарование.

Я нахмурилась и нерешительно открыла дверь. Он сразу улыбнулся профессионально, широко.

— Вы Ария Уитли? — спросил он.

— Эм… да, — ответила я, всё ещё не понимая, что происходит.

Он обернулся через плечо.

— Парни, давайте, — сказал он спокойно, будто речь шла о паре коробок, а не о чём-то… чрезмерном.

Я даже не успела ничего понять, как за его спиной начали появляться люди. Один. Второй. Третий. Они словно материализовывались из ниоткуда, и каждый нёс в руках что-то огромное.

Цветы.

Нет. Не просто цветы. Огромные корзины, переполненные пионами, настолько пышными, что лепестки свисали через края, осыпаясь прямо на пол. Белые, нежно-розовые, кремовые свежие, тяжёлые, пахнущие так насыщенно, что воздух в прихожей мгновенно стал густым, сладким, почти удушающим.

— Подождите, вы куда⁈ — я сделала шаг вперёд, растерянно раскинув руки, но меня будто не слышали.

Они заходили один за другим, аккуратно, но уверенно, как будто у них был чёткий план. Корзины ставили у стены, возле зеркала, у тумбы, прямо на пол. Моя прихожая, ещё минуту назад пустая и тихая, заполнялась этим безумным количеством цветов.

Я крутилась на месте, не зная, за что хвататься.

— Эй… эй! Это вообще… — голос сорвался.

Запах пионов стал таким сильным, что у меня закружилась голова. Сладкий, тёплый, весенний. Он был везде. В носу. В груди. В мыслях.

Моя квартира перестала быть моей.

— Простите, но… — я повернулась к парню, но он уже протягивал мне какой-то лист.

— Подпишите здесь, пожалуйста.

Я смотрела на бумагу, но не видела ни строчек, ни граф. Перед глазами всё ещё стояли корзины, лепестки на полу, люди, которые продолжали заносить новые.

— Извините? — напомнил он мягко.

Я моргнула, возвращаясь в реальность.

— А… да. Простите.

Рука дрожала, когда я взяла ручку. Подписала почти машинально, даже не прочитав. В этот момент я чувствовала себя так, будто на меня обрушилось что-то слишком большое, слишком громкое.

Когда последний человек вышел, дверь закрылась, и мы остались вдвоём, я наконец смогла вдохнуть глубже.

Моя прихожая была утоплена в пионах.

Я медленно обвела взглядом пространство. Они были везде. Казалось, если сделать шаг — обязательно наступишь на лепестки. Сердце стучало глухо, неровно.

— Скажите… — я подняла на него глаза. — А от кого это?

Он снова заглянул в лист, перелистнул страницу, пробежался глазами.

Секунда. Две.

Моё сердце почему-то сжалось заранее.

— Мэддокс Лэнгстон.

Имя ударило в грудь так, будто меня толкнули.

Сердце сорвалось с привычного ритма и забилось бешено, болезненно, так быстро, что я испугалась, что вдруг он услышит. В ушах зашумело. Кровь прилила к лицу.

Мэддокс.

Я резко вдохнула, но воздуха всё равно не хватало. Взгляд снова упал на цветы, и теперь они выглядели иначе. Не просто красивыми. Не просто чрезмерными.

Они были… его.

Как будто он сам вошёл в мой дом. Без стука. Без разрешения. Заполнил собой каждый угол, каждый вдох.

В груди стало тесно. Тепло и больно одновременно. Сердце колотилось, предательски быстро, словно радовалось раньше меня.

Чёрт.

Я медленно выдохнула и прикрыла глаза всего на секунду.

Он не исчез. Он просто зашёл иначе.

— Доброго вечера, — сказав это, он вышел с квартиры.

Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. И в квартире сразу стало… слишком тихо.

Я осталась одна. И вместе с тем будто не одна вовсе.

Я медленно прислонилась спиной к двери, ощущая холод дерева сквозь тонкую ткань футболки. Сердце билось так громко, что казалось, оно заполняет всё пространство, перекрывая даже запах цветов.

Бум.

Бум.

Бум.

Я закрыла глаза, пытаясь выровнять дыхание. Не получалось.

Пионы.

Я оттолкнулась от двери и медленно пошла вперёд, словно боялась нарушить что-то хрупкое. Каждый шаг был осторожным, почти нерешительным. Я шла между корзинами, как между живыми существами.

Их было безумно много.

Они стояли вдоль стен, у зеркала, возле комода, на полу. Огромные, пышные, раскрытые, будто только что срезанные. Лепестки мягко осыпались, лежали на паркете, цеплялись за мои носки.

Запах был повсюду. Он обволакивал, лез в грудь, путал мысли. Сладкий, тёплый, слишком интимный. Такой запах нельзя игнорировать. От него не спрятаться.

Я остановилась посреди комнаты и медленно повернулась вокруг своей оси.

Рука непроизвольно легла на грудь. Сердце всё ещё билось бешено. Не от злости. Не от раздражения.

От него.

— Что же ты делаешь… — прошептала я в пустоту.

Голос вышел хриплым, слабым.

Я подошла к одной из корзин, медленно опустилась на корточки и коснулась лепестков. Они были прохладными, бархатными.

Перед глазами вдруг встал он. Его взгляд. Его голос. Его присутствие, которое даже сейчас через цветы заполняло меня изнутри.

Я резко убрала руку, словно обожглась.

Чёрт.

Почему я не могу тебя ненавидеть?

Почему, сколько бы я ни пыталась, внутри всё равно что-то откликается? Почему каждый его шаг как крючок под рёбра?

Я медленно поднялась, прошлась дальше. В зеркале мелькнуло моё отражение. Чуть бледная, с растрёпанными волосами, и с этим проклятым блеском в глазах.

Слабая.

— Ты не имеешь права… — прошептала я, глядя на себя. — Ты не имеешь права так возвращаться.

Но он уже вернулся.

Не звонками. Не словами. А этим безумным, молчаливым жестом, от которого внутри всё переворачивается.

Я закрыла лицо руками и глубоко вдохнула. Запах пионов тут же заполнил лёгкие.

И вместе с ним — он.

Я медленно опустилась на диван, обхватив себя руками, словно пытаясь удержаться. Сердце всё ещё не успокаивалось.

Что ты делаешь со мной, Мэддокс?..

И самый страшный вопрос, который я не решалась произнести вслух:

А что, если я снова позволю тебе?

Вдруг опять послышался звонок домофона.

Я уже знала, кто там.

Этот звонок был другим. Не резким, не чужим. Он будто прошёлся по позвоночнику, заставив всё внутри напрячься и замереть.

Я медленно подошла к двери, почти не чувствуя пола под ногами. Дыхание сбилось, ладони стали влажными. Я положила руку на ручку, и на секунду замерла, будто ещё могла передумать.

Не могла. Я открыла дверь.

Он стоял прямо передо мной.

Мэддокс.

Без слов. Без объяснений. Его взгляд был тёмным, жадным, таким, от которого внутри всё сжалось и одновременно потянулось к нему. Мы смотрели друг на друга всего мгновение. Короткое, оглушающее. Я не успела даже вдохнуть.

Он сорвался вперёд.

Его губы накрыли мои резко, жадно, без права на отказ. Поцелуй был таким, будто весь мир в этот момент исчез. Стены, время, разум. Остались только он и это безумное столкновение.

Я ахнула ему в губы, и этот звук будто сорвал в нём последний тормоз.

Он целовал так, словно голодал. Слишком долго. Слишком отчаянно. Его губы требовали, брали, не спрашивая. Я должна была оттолкнуть. Должна была сказать «нет».

Но не смогла.

Моё тело узнало его раньше, чем разум успел включиться. Я ответила. Сначала неуверенно, а потом так же жадно, с тем же трепетом, который копился во мне все эти дни.

Он прижал меня к стене, и из груди вырвался короткий, потерянный вдох. Каменная поверхность за спиной была холодной, но от него исходил жар. Его ладонь скользнула по моей талии, поднимаясь выше, будто проверяя, настоящая ли я, не исчезну ли.

Мне стало трудно дышать.

Он оторвался от моих губ всего на секунду чтобы коснуться моей щеки, шеи, чтобы прошептать что-то неслышное, почти рычание. Я чувствовала его дыхание кожей. Оно жгло.

— Ария… — выдохнул он, так, будто это имя было заклинанием.

У меня подкосились колени.

Я вцепилась в его куртку, чтобы не упасть, чтобы не раствориться окончательно. В голове было пусто. Только пульс. Только он.

Я ненавидела себя за это. И в то же время будто именно этого и ждала.

Он дёрнул ткань вверх резким, нетерпеливым движением, и я даже не успела осознать, как футболка уже оказалась где-то позади, на полу. Холод воздуха ударил по коже, но тут же исчез под его близостью.

Его губы сорвались с моих, оставляя за собой горячую дорожку. Шея. Ключицы. Ниже. Я вздрогнула, когда он наклонился, будто намеренно испытывая мою выдержку. Его дыхание обжигало, а прикосновения были слишком уверенными, слишком знакомыми. Его язык прошёлся по моей соске и вобрал её в рот. Стон вырвался из моих губ.

Я упёрлась ладонями в стену, чувствуя, как всё тело реагирует быстрее, чем разум успевает возмутиться. Сердце билось так громко, что, казалось, он слышит каждый удар.

— Ах… — выдохнула я, не контролируя себя.

Он замер на долю секунды. Всего одну. А потом прижался лбом к моему плечу, тяжело дыша, словно сдерживал что-то опасное, разрушительное.

— Ты сводишь меня с ума, — глухо сказал он. — Я еле сдерживался все эти дни, чтобы не сорваться к тебе.

Эти слова ударили сильнее любых прикосновений. Я закрыла глаза.

Его грудь вздымалась высоко и рвано, а сердце стучало так громко, что вибрациями отдавалось в моём теле. Мэддокс сделал вдох и жадно втянул мой кислород. Его правая рука соскользнула вниз по животу. В следующую секунду он избавился от моих штанов, стягивая их вместе с трусиками.

Это всё было быстро, остро, на каком-то диком, оголённом нерве…

Он снял куртку и футболку. В следующий момент, нагнувшись, подхватил меня за бёдра и впечатал в стену.

Внизу сладко и требовательно ныло. Мне хотелось, чтобы он поскорее вошёл в меня. И, кажется, этого хотел и он.

Он, не медля, расстегнул ширинку и высвободил свой большой, пульсирующий член.

Вдруг я ощутила его: плотное, пылающее касание головки, упёршейся в самую чувствительную точку. На долю секунды время замедлилось, и я лишь успела вдохнуть. Но этот вдох захлебнулся горячим стоном, потому что он вошёл одним уверенным, почти грубым толчком, распирая меня до предела.

Укусив губу, я дёрнулась, пытаясь не разбудить дом. Голос, вырвавшийся из груди, был едва слышен:

— Мэддокс… — имя вышло дрожащим, влажным от желания.

Он ответил лишь выдохом — жарким и тяжёлым, скользнувшим у моего виска, а затем отстранился на миллиметр, давая телу привыкнуть к толщине, к длине, к ощущению, что внутри меня всё горит. Первые движения были неспешными: он выходил чуть глубже, чем нужно, чтобы снова войти, лениво раскачивая бёдрами. Каждый проход будил дрожь в коленях, каждое скольжение звучало в моей голове громче ударов сердца.

— Ты вся дрожишь, — прошептал он, прижимаясь лбом к моей щеке.

Пальцы его правой руки скользнули по внутренней стороне бедра, задержались в той ямке, где кожа особенно нежна.

Мэддокс задал ритм медленным, но решительным движением: вошёл до самого основания и завис, пока я не заскребла ногтями по его спине. Когда напряжение внутри меня стало невыносимым, он отступил и вновь вошёл уже резче. Толчок за толчком, всё учащаясь, словно мелодия переходила в барабанный бой. Он впился губами в мой рот, отбивая всё горячим поцелуем, в котором не осталось места ни для слов, ни для страха.

Я ответила с такой же жадностью: зубы коснулись его губы, язык метался в такт бёдрам, в которых росла сила. Пальцы Мэддокса сомкнулись на моих бёдрах — не причиняя боли, но ясно давая понять, кто у руля. Он приподнял меня чуть выше, изменяя угол, и вошёл острее. Острая боль мгновенно переплелась со всплеском наслаждения, таким сильным, что я широко раскрыла глаза, в которых дрогнул свет ночника.

Переход случился неожиданно: будто кто-то сорвал тормоза. Мэддокс вышел почти полностью и с силой вернулся, его лопатки напряглись. Он бился во мне всё быстрее, бёдра хлопали о мою кожу, а эхо пряталось в плотной темноте коридора. Я закусила локоть собственной руки, подавляя стоны, рвущиеся наружу, но он, почувствовав это, освободил моё запястье и вновь прижал ладонь к стене рядом с моей головой. Пространство сжалось, мир сузился до него внутри меня и до его глаз, в которых бушевало безумное желание.

— Ещё чуть-чуть… — выдохнул он, голос хрипел.

Он стиснул зубы, задержался на глубине, будто считал удары сердца между нашими телами.

Глубокий толчок, второй, третий — каждый ощущался внизу живота тёплым взрывом. Я согнула колени, но он не дал мне соскользнуть, сильнее вжав в стену. Его щетина прошлась по моей шее, рот нашёл пульсирующую точку и впился туда поцелуем, от которого мурашки побежали до самых пяток. Я слышала, как шуршит его ремень, когда бёдра бились о него, и от этого дрожь только усиливалась.

Мэддокс не собирался останавливаться. Он перевёл дыхание, расправил ладонь между моих лопаток и вдоль позвоночника, прижимая к обоям, и вошёл ещё глубже. Ощущение было настолько ярким, что я дёрнулась, словно ток прошёлся по нервам. Моё тело ответило новой волной, делая каждый следующий проход ещё скользким.

Он ускорился. Удары стали короче, но сильнее; внутри меня всё сжималось, готовясь к падению. Но внезапно он вышел, оставляя пульсирующую пустоту, и прежде чем я успела простонать от утраты, развернул меня лицом к стене. Ладонями подхватил под ягодицы, нагнул чуть вперёд и вошёл сзади — снова до упора, но под другим углом. Он царапал новые грани ощущений. Я выгнула спину, спрятав лицо в согнутом локте, и беспомощный стон всё же вырвался.

Он схватил мои волосы — не больно, но достаточно, чтобы поднять голову и приблизить губы к уху.

— Моя, — прошептал он и, облизнув край ушной раковины, вошёл мощным, глухим толчком.

Крик захлебнулся в горле, превратившись в жалобное мычание. Всё моё существо стало сплошным огнём: кожа, дыхание, низ живота, где назревала волна.

Скорость росла. Он вдалбливался всё жёстче, бёдра работали без устали. Финал приближался. Я почувствовала, как внутри начинает сжиматься воронка, поднимаясь всё выше. Я хотела глубже, сильнее, но не остановки. Он просунул руку между моих ног, нашёл чувствительную точку, надавил — и я рухнула, задрожав так сильно, что колени подкосились, и только он удерживал меня.

Я стонала тихо, прерывисто, но он не остановился. Удары стали прицельными, и вдруг он замер, вогнавшись на всю длину. Я почувствовала, как он пульсирует, теряя контроль. Его зубы глухо сомкнулись на моём плече.

Мы дышали в унисон, не размыкая тел, пока напряжение не начало спадать. Тогда он осторожно вышел. Повернув меня к себе, Мэддокс коснулся губами моего лба, затем брови, будто извиняясь — и вовсе не раскаиваясь.

— Это… не значит, что я тебя простила, — прошептала я, всё ещё не приходя в себя.

— Я буду ждать, — так же тихо ответил он. — И сделаю всё, чтобы ты простила.

Мне хотелось верить. И одновременно я боялась.

Боялась снова обжечься.