Разбитая осколками

Глава 20. Пульс тревоги

АРИЯ

Он узнал. Он точно теперь узнал о Тее. Ведь уже должны были выйти результаты анализов.

С того самого дня будто что-то внутри вырвали с мясом. Ни сна, ни покоя, ни тишины. Каждая клетка дрожит, будто живая проволока под током. Всё тело натянуто, как струна. Сердце колотится, будто пытается вырваться наружу, и чем больше я стараюсь успокоиться, тем сильнее накатывает это глухое, вязкое чувство тревоги.

Три дня прошло. Всего три. Но я чувствую, будто прожила целую жизнь, где минуты растягиваются до бесконечности. Утром просыпаюсь и, не открывая глаз, думаю: а вдруг сегодня?

А потом день тянется, как жвачка, за ним вечер, ночь, снова утро и никого. Ни звонка, ни сообщения, ни намёка, что он хотя бы дышит на той же планете. И всё внутри опускается. Пустота расползается, как яд.

Не от тоски, нет. От неизвестности. Это ожидание, будто стоишь на краю скалы и не знаешь, прыгнет ли кто-то сзади, столкнёт ли, или просто уйдёт, оставив тебя на этом краю.

Я не жду, что он появится.

Не жду, что позвонит, напишет, придёт. Ничего. Я просто не знаю, что теперь у него в голове. Что он собирается делать. Он ведь не тот, кто молча переваривает. Мэддокс Лэнгстон всегда был действием, бурей, взрывом. Он не знает, что такое «оставить в покое». Он идёт до конца. Даже если этот конец выжигает всё, что попадается под руку.

Я не боюсь за себя. Но мысль, что его гнев может хоть краем задеть Тею, заставляет внутри всё сводиться в тугой, болезненный ком. Хотя нет. Это не страх. Это звериная настороженность. Я не позволю. Если он попробует разрушить её, как разрушил меня, я встану стеной.

Я поворачиваю голову. Тея спит, крошечная, растрёпанные волосы липнут к щеке. Лицо спокойно, дыхание ровное.

И я смотрю на неё, и у меня сжимается грудь. Так сильно, что перехватывает воздух. Она не знает ничего. Для неё нет ни боли, ни лжи, ни людей, способных разрушить мир. Только сон, мягкое одеяло и мишка рядом.

И я ловлю себя на мысли: как же мне страшно, что кто-то может войти в эту комнату и всё это разрушить.

С того дня, как он узнал, воздух изменился. Он стал другим. Тяжёлым. Густым, как перед грозой. Тишина не настоящая. Она давит, звенит, предупреждает. Как будто буря где-то уже собирается, но ещё не ударила.

Я пыталась отвлечься.

Заставляла себя жить. Мыть посуду, готовить, стирать, убирать игрушки, читать Тее сказки. Но всё казалось будто под водой. Каждое действие, будто не моё. Всё идёт на автомате. И всё время одно и то же крутится в голове: он знает.

Теперь он знает всё. Всё, что я хранила, прятала, берегла как самое святое.

Джаконда писала, каждый чёртов день. Сообщения, длинные тексты, голосовые.

Её голос дрожащий, запинающийся, полный вины.

Сначала я просто смотрела на экран, видела её имя и выключала телефон. Потом просто перестала брать трубку.

Не потому что ненавижу. Просто не могу. Не сейчас.

Каждое её «прости» будто ножом по коже. Я знаю, она не хотела зла. Но одно слово. Одно неосторожное признание, и теперь всё пошло к чёрту.

Я сижу на подоконнике. Окно открыто, воздух прохладный, пахнет осенью. Солнце тонет за домами, оставляя небо в оранжево-розовых разводах. Мир кажется таким мирным, спокойным, чужим. Как будто всё это происходит не со мной.

Я провожу ладонью по стеклу. Оно холодное, будто чужая кожа.

В груди пусто. Он не придёт — говорю себе. Не появится. Не станет ломать мою дверь, не крикнет, не спросит. Может, решил, что так и должно быть.

Может, просто не знает, что сказать. А может и думать обо мне не хочет.

И, наверное, так даже лучше.

Если у него есть другая, пусть живёт с ней. Пусть забывает, о нас. Пусть всё стирает. Главное, чтобы он не тронул Тею. Главное, чтобы не посмотрел на неё с той же холодной бездушностью, с какой когда-то смотрел на меня.

Я опускаю взгляд на свои ладони. Тонкие, дрожащие, с заусенцами на пальцах. Этими руками я держала дочь, когда она впервые открыла глаза. Этими руками я её защищала. И этими же руками, если придётся, я снова буду защищать.

Мне не нужен он. Не нужен его гнев, его холод, его боль. Только пусть не подходит к ней. Пусть живёт своей жизнью. А я своей. Пусть всё закончится, наконец.

Но внутри тихо шепчет что-то другое. Что он не из тех, кто отпускает. Что рано или поздно дверь всё-таки откроется.

И буря, от которой я столько времени пряталась, ворвётся в дом. И тогда уже не спрятаться никому.

— На сегодня всё, — сказал преподаватель, глядя поверх очков. — До свидания.

Гул голосов разом поднялся, стулья заскрипели, кто-то уже хлопнул дверью, кто-то засмеялся, обсуждая, куда пойти после пар. Воздух в аудитории стал каким-то тяжелым, пропитанным усталостью и запахом кофе, дешёвых духов и бумаги.

Я тихо закрыла тетрадь, аккуратно сложила ручку на обложку и начала собирать вещи. Движения машинальные, будто делаю это не я, а кто-то другой, кто просто пытается не думать. Всё внутри гудит. За эти дни нервы натянуты до предела, но я стараюсь не показывать.

Я уже почти вышла в проход между партами, когда услышала позади:

— Ари…

Я знала этот голос. Даже не повернувшись, знала. Джаконда.

Я медленно обернулась. Она стояла в нескольких шагах, с прижатой к груди папкой и виноватым взглядом. У неё под глазами лёгкие тени, волосы собраны кое-как, губы прикусаны, явно нервничала.

— Ари, ну прошу, извини меня, — сказала она тихо, но с каким-то отчаянием в голосе. — Я уже тысячу раз сожалела о содеянном.

Я выдохнула и попыталась сдержать раздражение.

— Джак, я сейчас не хочу говорить. Давай потом, — коротко ответила я, закидывая сумку на плечо.

Она шагнула ближе.

— Ария, — её пальцы обхватили мои руки. Тёплые, дрожащие. — Я прошу тебя.

Я подняла взгляд на неё. Её глаза… Такие родные. Такими я их видела тысячу раз. В смехе, в слезах, в ночных разговорах, когда мы делились самыми глупыми и самыми страшными вещами. А теперь в них только одно. Сожаление. Настоящее. Глубокое. Настолько, что мне даже стало тяжело дышать.

Всё во мне сопротивлялось. Говорило: не прощай. Она предала. Пусть мучается.

Но в груди всё равно мягко кольнуло. Мы слишком многое пережили вместе. Она знает меня, как никто другой. И я знаю её.

Я сжала губы, отвела взгляд и тихо выдохнула:

— Ха… хорошо.

Она моргнула, будто не веря.

— Правда? — голос дрогнул.

— Правда, — ответила я, стараясь не смотреть в глаза.

И в следующую секунду она обняла меня. Сильно. Почти до боли. Я почувствовала, как её руки обвивают мои плечи, как она буквально вжимается в меня, будто боится, что я исчезну, если отпустит.

Её дыхание сбивается, грудь дрожит, и я понимаю что она действительно переживает. Не просто из вежливости, не из страха остаться одной. Настоящее, тёплое, искреннее сожаление.

— Я очень рада, что ты простила, — шепчет она мне на ухо, и я чувствую, как что-то горячее подступает к горлу.

Я медленно обняла её в ответ.

Сначала осторожно, потом крепче. Потому что, как бы я ни пыталась убедить себя в обратном, без неё я не смогу.

Она часть моей жизни, моей памяти, моих дней. С ней было всё: смех, слёзы, тайны, бесконечные разговоры ночью на кухне, когда мы ели мороженое прямо из коробки и жаловались на жизнь.

Как бы она тогда глупо ни поступила, как бы сильно ни нарушила ту тонкую грань доверия, я не могу просто стереть её. Она моя подруга. Даже больше.

Когда она отстранилась, в её глазах блеснули слёзы.

— Я думала, ты больше никогда не захочешь со мной говорить, — призналась она тихо, чуть хрипло.

— Я тоже так думала, — сказала я, улыбнувшись слабо. — Но, видимо, я слишком мягкая.

— Нет, ты просто человек, у которого есть сердце, — ответила она, и снова улыбнулась. Та самая улыбка, от которой в груди что-то чуть потеплело. Всё-таки, как бы больно ни было, иногда прощение это единственный способ дышать дальше.

Мы вышли из аудитории вместе.

Воздух в коридоре был немного затхлым. Тёплым от сотен тел, спешащих на пары или обратно в общежития, от звона голосов, шороха бумаг, шагов по кафелю. Всё казалось обычным, привычным, рутинным. Но для меня это «обычное» уже давно потеряло смысл.

Джаконда шла рядом, держа меня под руку, словно боялась, что я передумаю и исчезну. Она выглядела счастливой. Глаза блестели, улыбка не сходила с лица, будто огромный груз упал с её плеч.

— Я всё ещё не верю, что ты меня простила, — сказала она, прижимаясь ко мне. — Я уже думала, ты никогда больше не захочешь со мной разговаривать.

— Я и сама не знала, чего хочу, — ответила я, чуть устало. — Просто… не могу злиться вечно.

Она кивнула, и я почувствовала, как сжимает мою руку крепче, почти с благодарностью.

— Спасибо тебе, правда. Я понимаю, что заслужила всё, что ты думала обо мне. Но я клянусь, я не хотела, чтобы всё так обернулось.

— Я знаю, — тихо ответила я. — Знаю, Джак.

И действительно знала.

Я не могла больше держать злость. Она сжигала изнутри, не давая дышать. Я устала. Устала от всего. От слёз, бессонных ночей, от постоянной тревоги, от ожидания чего-то, чего и сама не могла объяснить.

Мы шли по длинному коридору, а я всё думала: он ведь уже знает. Результаты точно вышли. И теперь правда открылась. Мэддокс знает, что у него есть дочь.

Эти слова всё ещё не укладывались в голове. Я всё ещё ловила себя на мысли, что, может, это просто сон, очередной кошмар, из которых я просыпаюсь с мокрой подушкой. Но нет. Всё реально. И от этого становилось тошно.

Я не видела его с тех пор, как мы были в центре. Не звонил, не писал. Никаких шагов, ни слова. Только тишина. И эта тишина глушила сильнее любого крика.

Я не хотела его видеть. Не хотела. Пусть сдохнет.

Мы вышли на улицу. Осенний воздух ударил в лицо. Прохладный, свежий, с запахом мокрого асфальта и опавших листьев. Джаконда что-то оживлённо рассказывала, махала руками, смеялась будто хотела вытянуть меня из мрака. И я позволяла. Просто шла рядом, слушая её голос.

— Ну что, — вдруг спросила она, поворачиваясь ко мне, — как у вас с Дэймоном?

Я чуть приподняла бровь, не сразу поняв, о чём она.

— С Дэймоном?

— Ну да, — улыбнулась она, заглядывая мне в лицо. — Он же тебе писал, да?

— Мы пока просто переписываемся, — сказала я, немного неловко. — Иногда.

— Уже хорошо, — с одобрением протянула она. — Я рада, что ты всё-таки решила дать шанс нормальному парню. Дэймон ведь… правильный. Спокойный. Не из тех, кто делает больно.

Я усмехнулась.

— Правильный, — повторила я, будто пробуя это слово на вкус.

— Да, — кивнула она. — Именно такой тебе и нужен.

Я не ответила. Может, она была права. Может, после всего, что было, мне действительно стоит дать шанс тому, кто не рвёт душу на части одним взглядом. Кто не превращает каждое слово в битву. Кто просто есть. Юез боли, без страха, без безумия.

Мы пересекли двор университета, и где-то впереди показалась знакомая фигура.

Высокий, уверенный, в чёрной куртке, с телефоном в руках. Дэймон.

Он заметил нас почти сразу, улыбнулся и подошёл ближе.

— Привет, девушки, — сказал он, поправляя ремень сумки.

— Привет, — ответила Джаконда. — Мы как раз о тебе говорили.

— Правда? Надеюсь, ничего плохого, — усмехнулся он, глядя на меня.

— Только хорошее, — вставила Джаконда. — И, кстати, можешь поблагодарить меня. Я ей сказала, что ты слишком правильный, чтобы она не рискнула.

— Джак, — протянула я, закатив глаза, но он лишь тихо рассмеялся.

— Тогда не буду мешать твоему пиару, — сказал он мягко. Потом перевёл взгляд на меня, чуть посерьёзнев. — Слушай, Ария… если ты не против, может, поужинаем вечером? Просто спокойно, без спешки. Я бы хотел увидеть тебя.

Я чуть замерла. Внутри что-то щёлкнуло, как будто это предложение прорезало привычную пелену тревоги.

Ужин. Просто ужин. Без обещаний, без давления.

Наверное, я заслужила хотя бы это. Немного спокойствия.

— Хорошо, — ответила я. — Почему бы и нет.

— Отлично, — его губы тронула лёгкая улыбка. — Я напишу тебе вечером, договоримся о времени.

— Договорились.

Он кивнул и ушёл, растворившись в потоке студентов.

Я стояла, глядя ему вслед. И впервые за долгое время почувствовала не пустоту, не страх, а… лёгкость.

Пусть крошечную, хрупкую, как тонкий лёд на воде, но всё же лёгкость.