Разбитая осколками

Глава 33. Горечь утреннего света

АРИЯ

Я проснулась от того, что что-то тяжёлое и горячее прижималось к моей спине. Какая-то рука лежала на моей талии, пальцы едва заметно двигались, будто хозяин этой руки что-то видел во сне.

Секунду я не понимала, где нахожусь. Секунду не понимала, кто рядом. А потом по позвоночнику пронеслось холодное, липкое осознание.

Я дёрнулась резко, будто меня ударило током, и отшатнулась в сторону, почти падая с постели. Тишина. Тяжёлое дыхание позади. Я медленно выдохнула и повернулась.

Мэддокс.

Растрепанные волосы. Полуоткрытые глаза. Его тело всё ещё тянется ко мне, будто в нём осталась вчерашняя жадность.

И в этот момент всё возвращается одним ударом.

Вся ночь. Каждое прикосновение. Каждый звук. Каждое моё слабое «да», сказанное ему, этому человеку, который когда-то разрушил меня.

Я чувствую, как будто по моей груди проводят лезвием. Воспоминания об утре того проклятого дня, когда он швырнул мне деньги. Деньги за мою невинность. За моё унижение. За мою любовь, которой он растоптал лицо.

Горло сжимается. Я хватаюсь за простыню, пальцы белеют. Слёзы выступают мгновенно. Иерзкие, тёплые, предательские. Я с грубой резкостью вытираю их ладонью. Не хватало ещё реветь перед ним.

Встаю. Почти вскакиваю. Начинаю собирать одежду.

Мне хочется только одного — исчезнуть отсюда. Плевать на такси, на самолёт, на всё. Мне нужно домой. К Тее.

Чувство вины крутит внутри, рвёт изнутри. Я не смогла позвонить. Сеть пропала. Но какое это оправдание?

Я стою, застёгивая джинсы дрожащими пальцами, когда позади раздаётся низкий, сонный голос:

— Доброе утро.

Я замираю. Внутри меня что-то ломается пополам.

— Утро совсем не доброе, — бросаю я, даже не смотря на него.

Суетливо, почти нервно натягиваю лонгслив.

Слышу, как он поднимается с кровати. Движется ко мне. Останавливается слишком близко. Слишком. Я чувствую его тепло спиной.

— Что с тобой? — хрипло спрашивает он.

— Ничего, — отвечаю резко, сухо, не поднимая взгляда.

Пауза. Большая. Тяжёлая.

— Это из-за нашего секса? — выдыхает он.

И вот здесь меня прошивает так сильно, что я едва не сгибаюсь пополам. Вспышка — то утро.

Те слова. Те деньги на постели. Его холод.

Я стискиваю пальцы, пока суставы не хрустят.

— Забудем об этом, — говорю тихо, но жёстко. — Никакого секса между нами не было.

Тишина после этих слов кажется почти оглушающей.

Когда я наконец поднимаю глаза, я вижу его выражение. Его зрачки сужены. Взгляд темнеет, как будто в нём что-то рвётся.

Я даже не успеваю вдохнуть, как он уже у меня перед лицом.

Он хватает меня за руки. Грубо. Слишком крепко. Знакомо.

Одна его рука перехватывает мою талию, он рывком притягивает меня к себе так близко, что я чувствую его дыхание у своего рта.

— Повтори, — произносит он низко, угрожающе. — Повтори эти слова мне в глаза.

Я срываюсь.

— Отпусти! Ублюдок! — выплёвываю, дёргаясь.

Он не отпускает.

— Ненавижу тебя! Пусти! — почти кричу.

И со всей силы вырываюсь, выдёргивая себя из его хватки.

Мои руки дрожат. Грудь ходит ходуном. Я не могу его видеть. Не могу дышать, пока он рядом.

Я застегнула комбинезон почти наугад. Пальцы дрожали так сильно, что молния пару раз цеплялась за ткань. Перчатки тоже натянула рывком, лишь бы быстрее выйти наружу. Мне казалось, что стены давят, что воздух внутри этой комнаты пропитан его запахом, его теплом, его прикосновениями. Я не выдерживала этого. Мне нужно было вырваться, иначе я задохнусь.

Снег обдал лицо холодом, когда я вышла. Воздух был такой свежий, что резал лёгкие, но мне это даже нравилось. Бодрило, отрезвляло, будто стирало следы ночи с кожи.

«Джаконда говорила про северное сияние…»

Я вскинула голову на серое небо. Всё пропустила. Всё, как всегда.

Если бы я не каталась дальше тех дурацких десяти минут… если бы не свернула… если бы не оказалась в этом месте… Если бы…

Вина жгла, как будто я совершила преступление.

Я шагала быстро, почти бегом, не разбирая дороги. Хотела сама найти путь назад, сама выбраться, не смотреть ему в глаза ни секунды больше.

Позади раздался голос:

— Ария!

Я даже не повернулась. Пусть орёт. Пусть бежит за мной. Пусть…

Но снег под ногами был скользким. Слишком. Я почувствовала, как нога уходит вперёд, как мир на секунду переворачивается.

И я лечу вниз. В маленький, но достаточно глубокий снежный откос. Это случилось так быстро, что я даже крикнуть не успела. Только коротко вскрикнула, когда боль пронзила ногу, хлёстко, остро, как будто кто-то ударил по ней ледяным прутом.

Я оставалась внизу, в снегу, оглушённая, пытаясь понять, что произошло, пока колени и ладони не начали неметь от холода.

И тут над краем обрыва появился

Мэддокс.

Снежинки цеплялись за его волосы, таяли на коже. Лицо было мрачным, встревоженным. Настолько искренне тревожным, что я на секунду забыла, как дышать.

Он спрыгнул вниз почти сразу, даже не думая. Снег взметнулся, когда он приземлился рядом, и его рука сразу легла на мою талию, будто он боялся, что я исчезну, если он задержится хоть на миг.

— Где? — голос резкий, сорванный. — Где больно?

Я моргнула.

Что?..

Он… волнуется?

Чёртов хладнокровный Мэддокс Лэнгстон?

Я с трудом втянула воздух.

— Не трогай… — выдохнула, отстраняясь. — Отстань.

Но боль накатывала так сильно, что глаза заслезились сами собой. От боли, от злости, от всего сразу.

Я попыталась сесть и встать сама. Но стоило мне попытаться опереться на ногу, как из груди вырвался хриплый, жалящий стон.

Он мгновенно подался вперёд.

— Тихо. Не вставай.

— Я сама…

— Не можешь ты сама.

И прежде чем я успела снова попытаться, его руки обхватили меня. Резко. Уверенно.

Он поднял меня на руки так легко, будто я ничего не весила.

— Ты что творишь⁈ — я ахнула, ударив его кулаком по груди. — Поставь меня!

Он даже не дернулся. Словно мои удары были просто тёплым ветерком.

— Мэддокс! — я ударила сильнее, снова и снова. — Отпусти!

Он не отвечал. Ни слова.

Только крепче удерживал меня, как будто боялся, что я сейчас выпадy из его рук обратно в эту снежную яму.

— Поставь… — голос сорвался. Не на крик. На жалость к себе.

Он посмотрел вниз в мои глаза. Его взгляд был странным. Слишком живым. И слишком полным чего-то, чего я боялась.

— Я тебя не отпущу, — тихо, сдавленно. — Хочешь бить? Бей. Но я тебя не отпущу.

Я замерла.

Он нёс меня уверенно, почти яростно — как будто защищал.

Как будто это было нормально.

Как будто он вообще имел право так прикасаться ко мне после всего.

Но я молчала. Потому что знала: если открою рот, сорвусь. Снова.

И всё, что оставалось — слушать, как он дышит. Как хрустит снег под его шагами. И пытаться не думать о том, что, несмотря на всю мою ярость…

мне не было страшно в его руках.

Он несёт меня так уверенно, будто я ничего не вешу, будто не сопротивляюсь, будто не бью его плечи кулаками из чистой злости.

Снег хрустит под его шагами, воздух обжигает лёгкие, а я всё ещё чувствую, как нога пульсирует болью. И как внутри меня бурлит ярость, перемешанная с унижением, обидой и чем-то… ещё. Тем, чему я не хочу давать имени. Тем, что я пытаюсь давить в себе всю жизнь.

Мои кулаки снова опускаются на его грудь, плечо, шею куда попадаю.

— Отпусти меня! Ты слышишь вообще? Отпусти! — почти рычу, пытаясь вывернуться.

Он не реагирует. Не ускоряется, не замедляется. Просто держит крепко, будто я его обязанность, его груз… или, что ещё хуже, его ценность.

— Перестань дёргаться, — только выдыхает он. Низко. Глухо. Непрошено уверенно.

Я едва не взрываюсь.

Но вдруг он говорит:

— Дай мне шанс.

Слова такие тихие, что будто рассыпаются в морозном воздухе. Я сначала думаю, что мне послышалось. Но он повторяет взглядом. Тёмным, тяжёлым, как ночь над горами.

И меня ошеломляет злость. Ослепляет.

— Шанс? — у меня сорвался нервный смешок. Горький, царапающий горло. — Ты вообще как смеешь спрашивать у меня шанс?

— Я знаю, — его голос рвётся, будто он сам себя принуждает говорить, — я знаю, что у тебя обида выше гор. Но я хочу всё исправить. Исправить то, что натворил сам.

Я хмыкаю так резко и резко, что боль в груди пронзает дыхание.

— Исправить? — повторяю. — А Талия не против? Не думаю, что она мечтает о соперницах.

Он на секунду замолкает. И когда отвечает, его голос становится хриплым, будто он не хочет говорить, но обязан:

— Нет никакой Талии. С ней у меня ничего серьёзного не было.

И вот тут меня пронзает так, будто кто-то вставил в грудь ледяной клинок и провернул.

Горько. Отвратительно. Больно.

Потому что год назад именно этим он убил меня.

Именно так — словами.

«У меня есть любимая девушка».

«Я собираюсь жениться на ней».

Тогда он выбил из меня воздух. Размазал меня по полу. Вырвал всё, что внутри. А сейчас — просто отмахивается. Как будто то, что разрушило меня, для него было пустяком.

Я чувствую, как горло сжалось. Как внутри поднимается что-то острое, злое, едкое.

— А ведь год назад, — произношу я тихо, но каждое слово хлёсткое, как удар, — ты сказал, что любишь её. И что женишься. Забыл, да? Или это тоже «ничего серьёзного»?

Он тяжело выдыхает. Настолько тяжело, что его грудь подо мной вздрагивает.

— Я сказал это из-за глупости, — отвечает он. — Хотел, чтобы ты разочаровалась во мне. Чтобы… перестала любить. Я мог погубить тебя, Ария.

— Поздно, — усмехаюсь я, почти шипя. — У тебя это получилось. Так что не спрашивай шанса.

Но вместо того чтобы смириться, он поворачивает ко мне голову, взгляд обжигающий.

— Ночью твоё тело отвечало иначе, — произносит он низко.

Мне хочется ударить его. Врезать так, чтобы он улетел в этот сугроб и захлебнулся собственным самодовольством.

Я резко смотрю ему в глаза:

— Это ничего не значит. И такого никогда больше не повторится.

Его взгляд темнеет. По-настоящему. Буря собирается прямо под его кожей.

— Я не отступлюсь, — говорит он глухо. — И у нас будет много ночей. Таких, что тебе и не снилось.

Я отворачиваюсь, будто его голос — яд. Но внутри что-то предательски дрогнуло. Пусть на долю секунды. Пусть почти незаметно.

Он настолько уверен. Так нагло уверен, что единственное желание у меня это прибить его.

Мы идём долго. Дольше, чем я хочу. Снежные хребты окружают нас, воздух холодный и острый. Я уже почти перестаю чувствовать ноги, когда вдруг понимаю, что он идёт слишком уверенно.

Слишком.

— Куда это ты так уверенно шагаешь? — спрашиваю я, сжалившись над собственным раздражением. — А если мы идём не туда?

— Мы идём туда, куда надо, — отвечает он спокойно.

Я задыхаюсь от возмущения.

— Ты… знаешь дорогу?

— Да.

Я чуть не выплёвываю воздух от шока.

— Так почему вчера сказал, что мы заблудились⁈

Он не останавливается.

— А ты как думаешь?

И меня просто прошибает.

Мне хочется взять горсть снега и швырнуть ему в голову. Или сбросить его в тот сугроб, в который я улетела сама. Или развернуться и уйти. Но нога напоминает мне, что я не всесильная.

Я хохочу истерично от бессилия и гнева.

— А, ну да. С чего это я удивляюсь? — говорю я сквозь зубы. — Это же ты. Мэддокс. Кто ещё мог придумать такую ублюдскую подставу?

Он молчит. Конечно. Потому что спорить нечем.

После долгой ходьбы впереди появляется курорт — отель, трассы, люди, катающиеся на лыжах.

И облегчение, и злость одновременно бьют в грудь.

Потому что я наконец-то выберусь. И потому что всё это время он лгал. Манипулировал. Использовал мою усталость, страх и… чувства.

И горечь самая тяжёлая из всех снова поднимается, как яд.