Развод. Его тайна сломала нас (СИ)

Глава 10 Антонина

— Не смотри!

Алиса вскрикивает так резко, что я на секунду замираю на пороге. Но потом всё равно делаю шаг внутрь.

Игнорирую её крик, иду ближе, чтобы увидеть, что она нарисовала.

Она пытается закрыть фотографию ладонями, потом неловко прячет её за спину, но делает это слишком поздно.

Я успеваю заметить только, что все её художества находятся поверх моего лица. Чёрные жирные линии. Какие-то круги, усы, огромные очки и ещё несколько перечёркивающих штрихов.

Юру она не тронула. Только меня.

Несколько секунд я просто смотрю на неё.

Алиса стоит на стуле у стола, плечи напряжены, подбородок упрямо вздёрнут. Пальцы сжимают край фотографии так, что бумага мнётся.

— Зачем ты испортила фотографию? — наконец спрашиваю я, стараясь говорить спокойно. — Разве мама тебе когда-то разрешала так делать?

Алиса молчит, насупившись. Смотрит куда-то в сторону, будто меня здесь вообще нет.

Меня это только больше накаляет, ведь я правда хочу понять её мотивы. Да, взаимной любви с первого взгляда у нас с ней не возникло, но зачем портить наши фото?

— Алиса, я с тобой разговариваю.

Она всё ещё не смотрит на меня. Только сильнее сжимает фотографию за спиной.

Я замечаю на столе открытый фломастер, колпачок валяется рядом. На светлой поверхности столешницы остались несколько чёрных точек.

— Это была нормальная фотография, — продолжаю я. — Мы с Юрой её здесь поставили, потому что…

Я осекаюсь. Потому что что? Потому что готовили комнату для нашего ребёнка?

Это сейчас звучит ещё более странно.

— Потому что это наш дом, — заканчиваю я неловко.

Алиса наконец поворачивает голову, смотрит прямо на меня.

— Мой тоже.

Фраза звучит тихо, но упрямо.

— Да, — соглашаюсь я. — Сейчас и твой тоже. Поэтому я и пытаюсь понять, почему ты так сделала.

Она поджимает губы.

На секунду мне кажется, что сейчас она что-то скажет.

Но вместо этого Алиса просто пожимает плечами.

— Просто так.

— Просто так люди обычно ничего не делают.

Она снова молчит.

В комнате становится душно. Я начинаю раздражаться всё сильнее.

— Алиса, я не ругаю тебя. Я пытаюсь разобраться.

Она резко спрыгивает со стула. Фотография по-прежнему за спиной.

— Это всего лишь картинка.

— Но ты нарисовала только на мне.

Она закатывает глаза — жест, который я вообще не ожидала увидеть у пятилетнего ребёнка.

— Потому что ты мне не нравишься.

Я на секунду теряюсь.

— Почему?

Она снова пожимает плечами.

— Потому что ты папина жена. И ты здесь вместо мамы.

Я открываю рот, чтобы что-то ответить. Но понимаю, что не знаю, что именно сказать. Слова будто застревают где-то в горле. Любая фраза сейчас звучала бы либо глупо, либо фальшиво.

Алиса тем временем внимательно смотрит на меня. В её взгляде нет ни страха, ни раскаяния, только упрямство и детская обида.

— Я не вместо твоей мамы, — всё-таки говорю тихо. — Я…

Кто я вообще ей? Папина жена? Тётя? Чужой человек?

— А мама сказала, что ты всё равно не настоящая.

Я чувствую, как внутри неприятно холодеет.

— Что значит не настоящая?

Она снова пожимает плечами.

— Ну… что ты просто папина жена на время.

Сказано это так просто, будто объясняет очевидную вещь. Я делаю ещё один шаг к ней.

— Алиса, послушай…

Но она вдруг резко вытаскивает фотографию из-за спины. Несколько секунд держит её перед собой, будто раздумывает. А потом бросает на пол, прямо мне под ноги.

— На, — бурчит она. — Забирай.

И, не дожидаясь моей реакции, разворачивается и бежит к двери.

— Алиса!

Но она уже выскакивает в коридор. Я остаюсь стоять посреди комнаты, глядя на фотографию на полу. Наклоняюсь и поднимаю её.

И только теперь могу рассмотреть всё внимательно.

На моём лице нарисованы огромные круглые очки. Поверх — кривые усы. Щёки перечёркнуты жирными линиями. А прямо через рот проведена толстая чёрная полоса.

Юра на фотографии стоит рядом, улыбается, обнимает меня за плечи. Его лицо абсолютно чистое.

Только моё изрисовано. От этого почему-то становится особенно неприятно.

Я провожу пальцем по бумаге, пытаясь стереть хотя бы часть линий, но фломастер только размазывается ещё сильнее.

Глупо, конечно. Это всего лишь фотография. Но всё равно обидно. Настолько, что в глазах вдруг начинает неприятно щипать.

Я медленно опускаюсь на край кровати, всё ещё держа фото в руках. В голове крутятся её слова.

Ты папина жена.

Ты здесь вместо мамы.

Ты не настоящая.

В груди становится тяжело. И вдруг я чувствую неприятную тянущую боль внизу живота.

Я замираю. Провожу ладонью по животу, будто пытаясь нащупать источник боли.

Тянет. Несильно, но неприятно.

Сердце сразу начинает биться быстрее. Нет. Только не это.

Я медленно выпрямляюсь, стараясь дышать ровно. Наверное, просто нервы.

С утра столько всего произошло. Стресс, скандалы, эта лаборатория, разговоры… организм просто реагирует.

Но тревога всё равно не утихает. Я снова кладу руку на живот.

— Всё хорошо… — шепчу сама себе.

Но голос почему-то звучит совсем неуверенно.

Я ещё несколько секунд сижу на кровати, прислушиваясь к ощущениям внизу живота. Боль тянущая, но не острая. Скорее неприятное напоминание о том, что мне сейчас лучше бы не нервничать. Легко сказать.

Делаю несколько медленных вдохов и выдохов. Ладонь всё ещё лежит на животе. Постепенно напряжение чуть отпускает.

Если я сейчас начну паниковать, легче точно не станет.

Я снова смотрю на фотографию в руках. Чёрные линии на моём лице кажутся ещё толще, чем минуту назад. Потом вдруг вспоминаю, что фотография глянцевая.

Поднимаюсь с кровати и иду на кухню. Роюсь в ящике у раковины, достаю губку, салфетки, даже жидкость для мытья стёкол. Несколько секунд разглядываю всё это, пытаясь сообразить, что подойдёт.

— Попробуем, — бормочу себе под нос.

Кладу фотографию на стол и аккуратно провожу влажной салфеткой по краю чёрной линии.

Фломастер сначала расплывается, превращаясь в серое пятно, и у меня внутри всё холодеет, только хуже сделаю. Но потом, если аккуратно потереть, краска начинает сходить.

Сажусь за стол и принимаюсь стирать линии одну за другой. Медленно, осторожно, чтобы не размазать сильнее. Салфетка постепенно становится серой, пальцы пахнут спиртом и фломастером.

Через несколько минут на месте усов остаётся только бледный след. Очки тоже исчезают. Самая толстая линия через рот стирается дольше всего, но и она в итоге почти пропадает.

Рассматриваю результат. Если не приглядываться, почти ничего не видно. Только лёгкие разводы на глянце. Ну и отлично.

Беру рамку, вставляю фотографию обратно. На секунду задерживаюсь, глядя на наши с Юрой улыбающиеся лица.

Возвращаюсь в комнату Алисы и ставлю рамку на полку, но через пару секунд понимаю, что это плохая идея. Она легко сможет до неё дотянуться.

Оглядываюсь. В итоге поднимаю рамку выше, на верхнюю полку шкафа, куда даже со стула будет трудно достать.

Отступаю на шаг, проверяя. Да. Так надёжнее.

И тут в голову приходит новая мысль.

Говорить ли Юре?

Если я расскажу, он расстроится. Или разозлится. Может начать воспитывать Алису, а она и так сейчас на взводе. Но и молчать… Тоже странно.

Я облокачиваюсь на столешницу и смотрю в окно. Во дворе кто-то выгуливает собаку, мимо проходит женщина с коляской.

Наверное, Юра должен знать. Но в то же время мне совсем не хочется, чтобы он думал, будто я жалуюсь на его дочь.

Я снова машинально кладу ладонь на живот. Тянущая боль почти прошла.

Решаю, что пока промолчу. По крайней мере до вечера. Посмотрю, как будет вести себя Алиса дальше.

В конце концов, это всего лишь испорченная фотография.