Развод. Его тайна сломала нас (СИ)

Глава 3 Юрий

В годовщину свадьбы хочется провести время с женой. Вполне себе естественное желание. Проснуться рядом, никуда не спешить, поужинать спокойно, без телефонов и срочных звонков. Но, как и всегда, моим клиентам нет дела до моей личной жизни. Своя шкура ближе к телу — это правило работает безотказно. Тем более что в момент, когда они только обращаются ко мне, они находятся в такой глубокой жопе, что не до сантиментов. Им не до чужих годовщин. Им бы свою шкуру спасти.

Почему же тянут до последнего? Да потому что осознание, что те деньги, что они заплатят мне, купят им свободу и станут меньшей из потерь, приходит не сразу. До последнего надеются, что “само рассосётся”, что связи сработают, что можно договориться. Самоуверенность губит многих. Я берусь не за каждое дело. Выбираю перспективные. Не из благотворительности работаю.

Ни один адвокат в этом не признается в лоб, но это типичная практика. Никому не хочется проигрывать и снижать себе процент побед. Репутация — всё. Один громкий провал, и на тебя начинают смотреть иначе. Клиенты, конечно, тоже не признаются сразу, что на это они обращают внимание в первую очередь. Им важно чувствовать, что они покупают не просто услугу, а гарантию результата. Хотя, надо сказать, что беру я многих, потому что уверен в своих силах. И чаще всего вытаскиваю даже тех, кого другие списали.

Именно поэтому я и провёл предыдущие три часа в офисе, разжёвывая владельцу ювелирного завода, Кравцову, все тонкости его дела. Он сначала ерепенился, пытался сбить цену, рассказывал, что “всё под контролем”. Пришлось буквально по пунктам расписать ему, где именно его контроль закончится, если он сейчас не подпишет договор. Пока он не поставил подпись и не перевёл половину гонорара на счёт, я его не отпустил. Бизнес есть бизнес.

Устал, как собака. Голова гудит, рубашка липнет к спине, хочется просто тишины. И нормального вечера. С Тоней.

Ещё бывшая нарисовалась с какого-то перепуга именно сегодня. Уж не знаю, что Эльке от меня надо, но видеть её лишний раз мне совершенно не хочется. Расстались мы с ней очень некрасиво. Со скандалами, обвинениями, хлопаньем дверей. Тогда я думал, что это был один из самых токсичных эпизодов в моей жизни.

Но в ней ничего не поменялось за те годы, что я её не видел. Такая же наглая и упорная. Если ей что-то нужно — она прёт напролом. Именно поэтому, когда я увидел её в гостиной своего дома, я не сильно удивился. Где-то в глубине души я понимал, что она способна на такой демарш.

Но разозлился ужасно.

Потому что это наш вечер, чёрт возьми. Потому что я, как ни крути, собирался вернуться домой, пусть и с опозданием, но провести его с женой. Потому что последнее, что мне хочется, — устраивать разборки с Лебедевой на глазах у Тони.

— Юра, твоя жена ужасно негостеприимная. Чувствуется, что вьёт из тебя верёвки. А мне ты такого не позволял.

Ничего себе начало. Заявка на то, чтобы быть выставленной за порог в эту же секунду. Эля даже не успела снять пальто, стоит посреди гостиной, стряхивает с плеч несуществующую пылинку и смотрит на меня с тем самым прищуром, от которого когда-то у меня сводило скулы.

— И сейчас ничего не изменилось. Ты в нашем доме, так что фильтруй речь.

— Знаешь, ты бы сменил тон.

— Это не я к тебе заявился спустя почти шесть лет и качаю права.

Эля усмехается. Она всегда так делала, вела себя так, будто контролирует ситуацию, даже когда почва под ногами горит.

— Так и ситуация у нас с тобой непростая, знаешь ли.

Я поворачиваю голову к дивану и сталкиваюсь со взглядом девочки, которая с интересом рассматривает меня. Лет пять, может, шесть. Тонкие косички, розовые колготки, в руках плюшевый заяц с оторванным ухом. Сидит тихо, не ёрзает, только глазами хлопает.

Зачем Эля притащила её с собой? Могла бы оставить с отцом. Или с няней.

— Поясни про ситуацию.

Я стараюсь не жестить, но челюсть сводит. Чувствую, как под рубашкой по спине стекает холодный пот. Не люблю, когда меня ставят перед фактом. Особенно в моём же доме.

— Я пять лет молчала, потому что думала, что так лишаю тебя самого ценного, твоего ребёнка.

— Стоп. Моего? — прерываю её.

Она намекает, что эта девочка — моя дочь?

Эля смотрит прямо.

— Да. Алиса — твоя.

Это надо переварить. И заодно успокоиться, потому что сейчас эту тварь мне просто хочется придушить. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки. Я отворачиваюсь к окну, делаю шаг, ещё один, будто расстояние между нами способно вернуть контроль.

Пять лет.

Пять лет она молчала. Пять лет я жил, не подозревая. Пять лет кто-то другой водил её в сад, лечил сопли, учил завязывать шнурки.

— Ты серьёзно сейчас? — голос выходит хриплым. — Пять лет ты решала за меня?

— Я решала за себя, — холодно отвечает она. — Ты бы всё равно не поверил. Или отправил бы на аборт.

Я резко поворачиваюсь.

— Не перевирай. Я говорил, что мы не готовы. Это разные вещи.

Алиса переводит взгляд с меня на Элю и обратно, будто смотрит теннисный матч. Невинный, внимательный взгляд. И что-то в этом взгляде неприятно царапает, слишком знакомый разрез глаз. Слишком знакомая складка на переносице.

— Почему сейчас? — выдыхаю я. — Почему именно сегодня?

Она пожимает плечами.

— Потому что больше тянуть нельзя. Ей нужно знать отца. И тебе — знать о ней.

Как благородно звучит. Если бы не одно “но”: всё это — без моего согласия, без моего выбора.

Чёртова интриганка решила, что может пять лет прятать от меня дочь, а потом свалиться на голову и что-то требовать.

Тоня стоит рядом, но смотрит не на Элю — на девочку. На Алису. Взгляд у неё внимательный, настороженный.

— Ты понимаешь, что говоришь? — снова смотрю на Элю. — Пять лет. Пять. И ты приходишь вот так, и заявляешь…

— Я ничего не заявляю, — перебивает она. — Я констатирую факт.

Как же меня бесит её спокойствие.

— Факт? — усмехаюсь. — Факт — это тест ДНК. Всё остальное — твои слова.

Она кривится.

— Сделаем тест. Мне скрывать нечего.

Уверенность в голосе не оставляет пространства для манёвра. Я снова бросаю взгляд на девочку. Алиса сидит, прижимая к себе зайца, и явно улавливает напряжение, хотя и старается не подавать вида. Маленькая. Слишком маленькая для всего этого.

— Даже если… — запинаюсь, потому что язык не поворачивается сказать “если она моя”. — Даже если так, ты не можешь просто ворваться сюда и требовать.

— Я ничего не требую, Юр, — Эля делает шаг вперёд. — Я пять лет справлялась сама. Пять лет я не просила ни копейки, ни помощи, ни участия. Ты жил своей жизнью. Я — своей.

— Ты меня этой жизни лишила.

— Нет, — её голос впервые дрожит. — Я тебя наказала. Тогда мне казалось, что это справедливо.

Вот оно, признание. Мелочное, эгоистичное, но честное.

— А сейчас? — спрашиваю я.

Она смотрит на Алису.

— А сейчас всё поменялось.

— В каком смысле поменялось?

— В прямом, — тихо отвечает Эля. — Я больше не могу быть для неё всем. И матерью, и отцом. Это несправедливо.

— Несправедливо? — у меня вырывается нервный смешок. — А пять лет было справедливо?

— Хватит цепляться к словам, — резко бросает она. — Теперь твоя очередь.е.

— Моя очередь… что?

— Быть родителем, Юр.

Я смотрю на неё, не понимая, к чему она ведёт. Внутри поднимается нехорошее предчувствие.

— Говори прямо.

Она сглатывает. Впервые за весь разговор отводит взгляд.

— У меня возникли обстоятельства. Серьёзные. Мне нужно на какое-то время уехать.

— Куда? — спрашиваю автоматически.

— Это не так важно.

— Для меня — важно.

— За границу, — выдыхает она. — По работе. И… не только.

Не только. Прекрасная формулировка.

— И что? — я уже знаю ответ, но всё равно спрашиваю.

Эля поднимает на меня глаза.

— Алиса останется с тобой. Я не прошу. Я ставлю тебя в известность. Ты её отец. Теперь твоя очередь нести ответственность.

— Ты с ума сошла, — медленно произношу я.