Развод. Я тебе (не) принадлежу

Глава 34. Ледяное молчание: Дорога домой

Тишина, воцарившаяся над островом Греэм-Белл после гибели Орион, была иной, чем та, что давила на них в подземельях базы. Это была не тишина тюрьмы, а тишина освобождения. Северное сияние переливалось над головой призрачными зелеными и фиолетовыми лентами, освещая бескрайние ледяные поля, простиравшиеся до самого горизонта. Воздух был настолько холодным, что каждое дыхание превращалось в облачко пара, мгновенно кристаллизующегося в воздухе. Но Аврора не чувствовала холода. Она стояла на обледенелом берегу, прижимаясь к Давиду, и смотрела, как их дыхание смешивается и уносится ветром в сторону замерзшего моря.

«Снежный буревестник» высился вдалеке, его массивный корпус поблескивал в свете полярного дня, который здесь, на восемьдесят первой параллели, длился всего пару часов. Ледокол пережил их отсутствие без происшествий — Орион, поглощенная внутренней борьбой, не обращала внимания на застывшее во льдах судно. Команда, оставленная на борту, поддерживала минимальную жизнедеятельность систем, ожидая сигнала. И теперь этот сигнал был дан.

Путь к ледоколу через торосы занял больше часа. Аврора, несмотря на помощь Давида и Марка, выдохлась уже через полкилометра. Беременность давала о себе знать тяжестью в пояснице и постоянной усталостью, которую не могли победить ни адреналин, ни радость освобождения. Ноги скользили по льду, каждый шаг требовал неимоверных усилий. Ребенок внутри, словно чувствуя, что опасность миновала, затих, но эта тишина пугала Аврору еще больше, чем его прежние толчки.

— Давид, — прошептала она, когда они остановились перевести дух у подножия огромного тороса. — Он не шевелится. Уже несколько часов.

Давид мгновенно напрягся, его лицо, и без того бледное от усталости, стало серым.

— Что значит не шевелится? — он приложил ладонь к ее животу, пытаясь нащупать движение. Холод проникал даже сквозь толстые перчатки, и кожа под ними казалась ледяной. — Аврора, нам нужно срочно на корабль. Там есть медоборудование. Держись.

Марк, услышав их разговор, подошел ближе.

— Я понесу вас, Аврора Александровна. Это не обсуждается.

— Не глупи, Марк, — попыталась возразить она, но силы оставили ее, и она безвольно повисла на руках Давида.

— Это не глупость, это необходимость, — отрезал Марк и, не дожидаясь согласия, подхватил Аврору на руки, стараясь делать это максимально бережно. — Давид, прикрывай. Макс, бери рюкзаки и бегом к кораблю. У нас нет времени.

Они рванули к ледоколу с той отчаянной скоростью, на которую только были способны. Марк, несмотря на груз, двигался удивительно быстро, его ноги, обутые в специальные ботинки с шипами, уверенно находили опору на скользком льду. Давид бежал рядом, держа Аврору за руку и то и дело поглядывая на ее лицо, которое становилось все бледнее. Макс, нагруженный оборудованием, пыхтел позади, но не отставал.

Когда они наконец достигли трапа «Буревестника», Аврора почти потеряла сознание. Ее тело сотрясала мелкая дрожь, губы посинели. Команда ледокола, предупрежденная по рации, уже ждала их с носилками и медиками.

— В лазарет! Быстро! — скомандовал судовой врач, пожилой мужчина с седой бородой и спокойными, уверенными глазами. — Что случилось?

— Беременность, седьмой месяц, — выдохнул Давид, не отходя от носилок, на которые уложили Аврору. — Не шевелится уже несколько часов. Переохлаждение, стресс.

— Понял. Останьтесь снаружи, мы сделаем все возможное.

Дверь лазарета захлопнулась перед носом Давида. Он остался в коридоре, глядя на стальную переборку, за которой решалась судьба самого дорогого, что у него было. Марк и Макс стояли рядом, не решаясь нарушить тишину.

Время в коридоре тянулось бесконечно. Давид мерил шагами узкое пространство, его мысли метались между ужасом и надеждой. Он вспоминал лицо Авроры в тот момент, когда они впервые встретились — испуганное, но гордое. Он вспоминал ее смех, ее слезы, ее ярость. Он вспоминал, как она стояла перед Орион, не дрогнув, готовая отдать жизнь за своего еще не рожденного сына. Эта женщина была его якорем в этом безумном мире. Без нее его империя, его деньги, его победы — все теряло смысл.

— Давид Игоревич, — тихо позвал Макс. — Она сильная. Она выдержит. Вы же знаете Аврору Александровну.

— Знаю, — голос Давида был хриплым. — Именно поэтому я и боюсь. Она слишком сильная. Она не умеет сдаваться, даже когда надо. Она выложилась до конца там, в базе. Ради нас. Ради него.

В этот момент дверь лазарета открылась. Врач вышел, вытирая руки полотенцем. Его лицо было серьезным, но в глазах читалось облегчение.

— С ней все будет в порядке, — сказал он. — Сильное истощение, переохлаждение, но плод жив. Сердцебиение стабильное. Видимо, малыш просто уснул, убаюканный движением. Или, как вариант, экономил силы вместе с матерью. Мы ввели ей стимуляторы и питательный раствор. Сейчас она спит. Ей нужен абсолютный покой минимум неделю. Никаких стрессов, никаких физических нагрузок.

Давид прислонился к стене и медленно сполз по ней на пол. Ноги отказали. Облегчение было таким всепоглощающим, что он не мог сдержать слез. Марк и Макс отвернулись, давая ему эту минуту слабости. Великий Громов, человек, который одним звонком обрушивал рынки, сидел на полу ледяного коридора и плакал от счастья, потому что его жена и сын будут жить.

Аврора очнулась через сутки. Сначала она почувствовала тепло — мягкое, обволакивающее, совсем не похожее на ледяное дыхание Арктики. Потом запах — чистый, стерильный, с легкой ноткой лекарств. И наконец — прикосновение. Чья-то рука сжимала ее ладонь. Она открыла глаза и увидела Давида. Он сидел в кресле рядом с койкой, его лицо было изможденным, под глазами залегли глубокие тени, но он улыбался. Улыбался так, как не улыбался никогда за все время их знакомства — светло, открыто, по-настоящему счастливо.

— Ты проснулась, — прошептал он, поднося ее руку к губам. — Слава богу, ты проснулась.

— Давид... — голос Авроры был слабым, но в нем уже чувствовалась жизнь. — Ребенок?

— В порядке. С ним все в порядке. Врач сказал, вы оба будете жить. Ты просто устала. Мы все устали.

Аврора медленно опустила взгляд на свой живот. Он по-прежнему был округлым, и в этот момент внутри шевельнулось что-то теплое и живое. Сын толкнулся — слабо, но отчетливо. Она улыбнулась, чувствуя, как по щекам текут слезы. Жив. Он жив.

— Мы справились, — прошептала она. — Мы победили.

— Нет, — покачал головой Давид. — Мы выжили. А победа... победа еще впереди.

Он наклонился и поцеловал ее — долгим, нежным поцелуем, в который вложил всю свою благодарность, всю свою любовь, весь свой страх, который пережил за эти сутки. Аврора ответила на поцелуй, чувствуя, как силы медленно возвращаются к ней.

Когда их губы разомкнулись, Давид прижался лбом к ее лбу.

— Больше никогда, — прошептал он. — Слышишь? Никогда больше я не позволю тебе рисковать собой. Ни ради меня, ни ради кого.

— Это не тебе решать, Громов, — усмехнулась она, и в ее глазах мелькнул знакомый озорной огонек. — Я сама решаю, чем рисковать. И я рискнула бы снова. Ради него. Ради нас.

Он хотел возразить, но понял, что это бесполезно. Аврора была его отражением — такой же упрямой, такой же сильной, такой же бескомпромиссной. И именно за это он ее любил.

Следующие три дня «Снежный буревестник» медленно пробивался сквозь паковые льды на юг, к чистой воде. Аврора провела их в лазарете, набираясь сил под присмотром врача. Давид не отходил от нее ни на шаг, только иногда выходил на мостик, чтобы свериться с курсом и получить доклады от Марка и Макса.

Макс, воспользовавшись затишьем, с головой ушел в анализ последствий гибели Орион. То, что он обнаружил, было одновременно пугающим и обнадеживающим.

— Система деградирует, — докладывал он Давиду, развернув на столе кают-компании свои планшеты. — После отключения ядра все связанные с ней серверы по всему миру начали самоуничтожение. Данные «Икара» продолжают распространяться. Клуб в панике. Грейсон объявлен в международный розыск, его счета арестованы. Балабанов... Балабанов исчез. Но его след ведет куда-то на восток. Возможно, в Азию.

— Значит, война еще не закончена, — констатировал Давид, глядя на карту. — Балабанов — это тот, кто создал Орион. Он не простит нам ее потери.

— Не простит, — согласился Марк, стоявший у входа. — Но у нас есть время. Он ранен. Ему нужно перегруппироваться. А нам нужно... — он посмотрел на дверь лазарета, — нам нужно, чтобы Аврора Александровна родила в безопасности.

— Где эта безопасность? — горько усмехнулся Давид. — Весь мир теперь — поле боя.

— Есть одно место, — подал голос Макс. — Я копался в архивах «Феникса», которые мы вытащили. Там есть координаты. Остров в Тихом океане, частное владение, оформленное на подставную компанию еще в восьмидесятых. Никакой связи с внешним миром, полная автономия. Идеальное убежище.

Давид долго смотрел на координаты, высвеченные на экране. Остров. Тихий океан. Тепло, солнце, безопасность. Место, где Аврора сможет наконец отдохнуть, где их сын родится в мире, а не в аду.

— Меняем курс, — принял решение он. — Идем на восток. К чистой воде, а оттуда — через Панамский канал в Тихий океан. У нас есть время, пока Балабанов зализывает раны. Мы используем его с умом.

Четыре дня спустя «Снежный буревестник» вышел на чистую воду Баренцева моря. Льды остались позади, и впервые за долгие месяцы Аврора увидела настоящее море — темно-синее, бескрайнее, с белыми барашками волн. Она стояла на палубе, закутанная в теплый плед, и жадно вдыхала соленый воздух. Рядом стоял Давид, обнимая ее за плечи.

— Теплеет, — заметила она. — Мы идем на юг?

— На восток, — ответил он. — В Тихий океан. Там есть остров, где мы будем в безопасности.

— Остров? — Аврора удивленно подняла бровь. — Ты построил остров?

— Нет, купил. Давно, еще до тебя. Как запасной аэродром на случай, если все пойдет прахом. Думал, никогда не пригодится.

— А он пригодился.

— Да. Он пригодился.

Они замолчали, глядя, как за кормой тают льды, сменяясь открытым морем. Где-то далеко на западе осталась Россия, их прошлая жизнь, их империя, рухнувшая под ударами судьбы. Впереди был океан, полный неизвестности. Но сейчас, в этот момент, Аврора чувствовала себя в полной безопасности.

— Давид, — тихо позвала она.

— Ммм?

— Я хочу тебя. Прямо сейчас.

Он повернулся к ней, и в его глазах вспыхнул знакомый огонь.

— Врач сказал, тебе нужен покой.

— Врач сказал, мне нужен покой, а не затворничество, — улыбнулась она. — И потом, разве ты не хочешь отметить нашу победу как полагается?

Он усмехнулся, подхватил ее на руки и понес в каюту. По пути они встретили Марка, который при виде них понимающе кивнул и растворился в коридоре, давая им остаться наедине друг с друго.

В каюте было тепло и уютно. Мягкий свет настольных ламп создавал интимную атмосферу, контрастирующую с суровой реальностью за бортом. Давид осторожно опустил Аврору на кровать и сам лег рядом.

Их поцелуй был долгим и глубоким, полным той нежности, которую они копили все эти дни, полные страха и ожидания. Руки Давида скользили по ее телу, осторожно, бережно, словно она была сделана из тончайшего фарфора. Он касался ее живота, где спал их сын, и в каждом его прикосновении была любовь — к ним обоим.

Аврора отвечала на его ласки с той же страстью, которая всегда вспыхивала между ними, но теперь в ней появилось что-то новое — спокойная уверенность женщины, знающей, что она любима и защищена. Она помогала ему раздевать себя, наслаждаясь тем, как его взгляд темнеет от желания при виде ее тела.

— Ты прекрасна, — прошептал он, покрывая поцелуями ее плечи, грудь, живот. — Самая прекрасная женщина в мире.

— Только твоя, — ответила она, запуская пальцы в его волосы.

Когда они наконец слились в едином ритме, это было похоже на возвращение домой после долгих скитаний. Давид двигался медленно, глубоко, чувствуя каждую клеточку ее тела, каждую ее реакцию. Аврора отвечала ему, выгибаясь навстречу, шепча его имя, теряя себя в волнах наслаждения, которые накрывали их снова и снова.

В какой-то момент она почувствовала, как внутри нее толкнулся сын, словно одобряя их союз. Это было так неожиданно и так прекрасно, что слезы счастья брызнули из ее глаз.

— Он чувствует нас, — прошептала она. — Он с нами.

Давид замер на мгновение, прислушиваясь, а затем его движения стали еще более нежными, еще более проникновенными. Они любили друг друга долго, покачиваясь на волнах океана, и в этой близости было все: прощание с прошлым, принятие настоящего и надежда на будущее.

Когда все закончилось, они лежали в объятиях друг друга, слушая, как за тонкими переборками шумит океан. Аврора чувствовала, как силы возвращаются к ней, наполняя каждую клетку тела теплом и спокойствием.

— Мы будем счастливы, Давид, — прошептала она, засыпая. — Я знаю это.

— Мы уже счастливы, — ответил он, целуя ее в висок. — Потому что мы есть друг у друга.

Утром их разбудил настойчивый стук в дверь. Это был Макс, голос которого звучал взволнованно.

— Давид Игоревич, Аврора Александровна, поднимитесь на мостик! Мы поймали сигнал бедствия. Судно терпит бедствие в двухстах милях к юго-востоку. Похоже, это пассажирский лайнер. У них пожар в машинном отделении.

Давид и Аврора переглянулись. Мир за пределами их кокона продолжал существовать. И в этом мире были люди, которым нужна была помощь.

— Идем, — сказала Аврора, поднимаясь с кровати. — Мы не можем пройти мимо.

— Ты уверена? — Давид нахмурился. — Это может быть ловушка.

— Может быть, — согласилась она. — Но если нет, мы не простим себе, что оставили людей умирать.

Через полчаса «Снежный буревестник» изменил курс и полным ходом направился к тонущему лайнеру. На горизонте уже виднелся столб черного дыма, поднимающийся к небу. Аврора стояла на мостике рядом с Давидом, готовая к любому повороту событий. Война с Балабановым, возможно, была приостановлена, но жизнь продолжалась. И в этой жизни было место не только для борьбы, но и для милосердия.

— Курс проложен, — доложил штурман. — Прибудем через три часа.

— Приготовьте спасательные шлюпки и медикаменты, — распорядился Давид. — И держите ухо востро. Если это ловушка, мы должны быть готовы.

Аврора положила руку на живот, чувствуя, как сын снова толкнулся. Жизнь внутри нее давала ей силы смотреть в будущее без страха. Что бы ни ждало их впереди, они встретят это вместе. Потому что они — Громовы. А Громовы не сдаются никогда.