Развод. Я тебе (не) принадлежу

Глава 7. Белые пионы и тени прошлого

Утро в Сочи после шторма всегда кажется неестественно тихим, почти стерильным. Как будто природа, осознав масштаб своего ночного безумия, теперь пытается загладить вину, подсовывая нам картинку идеального рая. Солнце, ярко-желтое и наглое, заливало палату, превращая капли вчерашнего дождя на оконном стекле в россыпь мелких бриллиантов. Воздух, пропитанный йодом, озоном и едва уловимым ароматом цветущих магнолий, проникал сквозь приоткрытую фрамугу, медленно вытесняя тяжелый, удушливый запах больничных антисептиков и казенного мыла.

Я сидела в постели, обложенная подушками, и смотрела на свои руки. Они всё еще мелко дрожали — запоздалая реакция организма на адреналиновый передоз. Под ногтями, казалось, навсегда въелась соль того безумного заплыва, а на предплечьях расцветали синяки от пальцев Давида — те самые следы, которые он оставил, вытаскивая меня из пасти смерти.

На прикроватной тумбочке лежал вчерашний плотный конверт от Давида. Я не открыла его ночью, хотя лампа горела до самого рассвета. Я боялась. Боялась, что внутри окажется очередная изысканная ловушка, замаскированная под широкое великодушие. Или, что еще хуже, я боялась поверить в то, что Громов — человек, который никогда не отдавал даже пяди своей территории — действительно способен отпустить то, что считает своей законной добычей.

— Доброе утро, боец. Ты выглядишь так, будто тебя пропустили через центрифугу, а потом забыли высушить, — в палату, как всегда без стука, заглянул Макс.

Он выглядел немногим лучше меня: темные круги под глазами, мятая футболка с логотипом какой-то малоизвестной рок-группы и три картонных стакана кофе в руках, от которых исходил божественный аромат. Марк, мой верный адвокат, остался внизу — он со вчерашнего вечера разгребал юридические последствия нашего морского приключения с полицией, береговой охраной и администрацией порта.

— Это было отчаяние, Макс, — я взяла протянутый кофе, чувствуя, как тепло пластика приятно обжигает ладони. — Самое обычное, глупое, иррациональное человеческое отчаяние. Я просто хотела, чтобы он перестал смотреть на меня как на строчку в бухгалтерском балансе.

— Твое отчаяние вчера обрушило котировки «Громов Групп» на четыре пункта за три часа торговой сессии, — Макс присел на край шаткого стула и открыл свой неизменный ноутбук. — Все деловые СМИ на ушах. Заголовки один краше другого: «Попытка похищения бывшей жены миллиардера», «Драма в открытом море», «Крах империи Громова начинается с Сочи». Рынок — капризная девчонка, он не любит, когда альфа-самцы теряют контроль над своими женщинами и своими яхтами.

— Как там «Феникс»? — спросила я, стараясь перевести тему.

— Твой план сработал с хирургической точностью. Пока Громов гонялся за тобой по волнам, мы перехватили управление тремя ключевыми тендерами. Но есть и то, что мне не нравится, Аврора. Виктория. Она не просто ушла в тень после твоего эффектного появления в «Амбассадоре». Она наняла команду кризис-менеджеров и очень дорогого адвоката по бракоразводным процессам, хотя они с Давидом даже не расписаны. Она утверждает, что у нее есть оригиналы документов твоего отца. Тех самых, из-за которых Давид когда-то поглотил вашу семейную компанию.

Я замерла, так и не отхлебнув кофе. Горький ком подкатил к горлу.

— Она хочет использовать их против него?

— Она хочет выжать из него всё до последнего цента. Она понимает, что теперь, когда ты «воскресла» и носишь его наследника, её статус «качественной модели» официально аннулирован. Она загнана в угол. А Виктория в углу — это гремучая змея, у которой отобрали антидот.

В этот момент в коридоре послышались размеренные, тяжелые шаги. Я узнала бы их из тысячи — походка человека, который привык, что перед ним открываются все двери, даже те, что заперты на засов. Макс мгновенно подобрался, закрывая ноутбук одним резким движением.

— Кажется, твой «призрак прошлого» явился ровно по расписанию. Причем без охраны. Я проверю периметр. Если услышу, что ты повышаешь голос — зайду и вскрою его систему безопасности прямо через его кардиостимулятор, — пошутил Макс, но глаза его оставались серьезными.

Дверь открылась ровно в десять ноль-ноль. Давид Громов всегда отличался патологической пунктуальностью.

Он вошел в палату, и пространство вокруг него словно мгновенно сжалось, вытесняя кислород. Давид был в темно-синей льняной рубашке с небрежно закатанными рукавами, без пиджака и без своего обычного галстука-удавки. В руках он держал огромный, пахнущий утренней росой и прохладой букет белых пионов. Их лепестки были такими нежными и полупрозрачными, что казались сделанными из тончайшего шелка.

Он остановился у порога, переводя взгляд с Макса на меня. В его облике что-то изменилось — исчезла та непроницаемая глянцевая маска, которую он носил годами. На скуле темнела ссадина, а костяшки пальцев, сжимавших стебли цветов, были разбиты.

— Доброе утро, — его голос был тихим, лишенным привычного металла, но в нем всё еще вибрировало едва сдерживаемое напряжение.

— Громов, — я кивнула, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. — Макс, дай нам немного времени.

Когда за Максом закрылась дверь, Давид медленно подошел к кровати. Он положил букет на тумбочку, прямо поверх того самого конверта, который я так и не вскрыла.

— Я нашел их в частной оранжерее под Адлером. Сказали, что это сорт «Фестива Максима». Самые стойкие из всех белых пионов.

— Иронично. Стойкость — это то, что нам обоим сейчас необходимо, — я не удержалась от колкости, хотя аромат цветов был настолько прекрасен, что на мгновение мне захотелось просто закрыть глаза и забыть о войне.

Давид проигнорировал мой тон. Он придвинул стул — обычный казенный стул с облупившейся краской — и сел. Не так, как садятся к больному из жалости, а как садятся за стол переговоров, где ценой вопроса является будущее мира.

— Ты прочитала документы, Аврора?

— Нет. Ждала, когда ты явишься лично и укажешь мне на пункты, написанные невидимыми чернилами. Где там сказано, что в обмен на свободу я обязана отдать тебе право на принятие всех решений?

— Там нет невидимых чернил. И нет условий, — он посмотрел мне прямо в глаза, и я увидела в его зрачках отражение вчерашнего шторма. — Я действительно всё подписал. Контрольный пакет акций, патент, счета. Ты свободна. Но я здесь не ради акций.

Я хотела рассмеяться ему в лицо, напомнить про «бракованную куклу» и «качественную модель», но в этот момент дверь палаты снова распахнулась. Вошел профессор Седов, главный врач клиники, а за ним медсестры вкатили массивный аппарат УЗИ.

— Так, молодые люди, — Седов бодро потер руки, не обращая внимания на тяжелую атмосферу. — Хватит заниматься разделом имущества. У нас тут дело поважнее. Аврора Александровна, ложитесь поудобнее. Давид Игоревич, если почувствуете, что земля уходит из-под ног — вон там стоит кушетка. Мужчины вашего типа часто бледнеют при виде того, что на самом деле управляет миром.

Давид даже не шелохнулся. Он встал рядом с кроватью, и я почувствовала, как его рука нерешительно замерла в воздухе, словно он хотел коснуться моего плеча, но в последний момент запретил себе это.

Профессор нанес на мой живот холодный, липкий гель. Я непроизвольно вздрогнула, и в ту же секунду Давид всё-таки перехватил мою ладонь. Его пальцы были горячими, сухими и очень твердыми. Я дернулась, чтобы вырвать руку, но он сжал её чуть крепче — не больно, но властно, словно передавая мне часть своей энергии. Я сдалась. В этот момент мне тоже была нужна опора, даже если эта опора когда-то пыталась меня разрушить.

На экране монитора заплясали серые, черные и белые тени. Седов долго и сосредоточенно водил датчиком, хмурился, что-то замерял, щелкал клавишами. Тишина в палате стала такой плотной, что я слышала собственное сердцебиение. Давид перестал дышать. Его взгляд был прикован к мерцающему экрану с такой силой, словно там решалась судьба не просто его ребенка, а всей его души.

— Так-так… — пробормотал профессор. — Ну, смотрите. Сердечко бьется ритмично. Сто сорок два удара в минуту. Учитывая вчерашний экстрим — это просто феноменально. Крепкий парень.

Седов нажал на кнопку, и палату заполнил громкий, ритмичный, быстрый звук: тук-тук, тук-тук, тук-тук .

Звук самой жизни. Самый честный звук в мире.

Я почувствовала, как по щеке, несмотря на все мои запреты, скатилась слеза. Давид сжал мою ладонь так, что хрустнули суставы, но я не издала ни звука. Его лицо в этот момент было абсолютно беззащитным. Великий и ужасный Давид Громов, человек-скала, смотрел на маленькое светящееся пятнышко на экране так, словно видел само сотворение мира. Его челюсти были плотно сжаты, но я видела, как по его горлу гуляет кадык.

— А вот и ваше «семейное проклятие», — Седов указал кончиком ручки на тонкую, почти прозрачную белую линию внутри крошечного сердечного контура. — Видите? Дополнительная перегородка. Та самая «хорда Громова». Удивительно четкая визуализация для такого срока. Давид Игоревич, поздравляю. Можете не делать тест ДНК. Этот человек — ваша абсолютная копия.

Давид медленно, словно у него подкосились ноги, опустился обратно на стул, не отрывая взгляда от монитора.

— Он… он действительно там? — его голос превратился в хриплый шепот, лишенный всякого пафоса. — Он живой? После всего, что я натворил?

— Более чем, — улыбнулся Седов. — И, судя по тому, как он сейчас активно пинает датчик, он очень недоволен вашим поведением, папаша.

В этот момент малыш на экране совершил резкий кульбит, и я почувствовала отчетливый, сильный толчок изнутри. Не просто «рыбку», а настоящий удар маленькой пятки.

— Он толкается, — выдохнула я, глядя на Давида.

Он робко, с каким-то священным ужасом в глазах, протянул руку. Я замерла, но не отстранилась. Он положил ладонь мне на живот — именно туда, где только что был толчок.

Мир вокруг нас перестал существовать. В эту секунду не было ни разрушенных патентов, ни предательства Виктории, ни лжи врачей, ни моих планов мести. Были только мы трое — и этот ритмичный, неумолимый звук сердца, который связывал нас прочнее любых юридических контрактов и брачных обетов. Давид закрыл глаза, и я увидела, как его плечи, которые он всегда держал так, словно на них лежит свод небес, наконец расслабились.

— Прости меня… — одними губами произнес он, не открывая глаз. Его ладонь на моем животе слегка дрожала.

Профессор Седов деликатно кашлянул, вытирая остатки геля салфеткой.

— Физически — угроза миновала. Но Авроре Александровне нужен покой. Абсолютный. Никаких новостей, никаких судов, никакой деловой активности минимум две недели. Давид Игоревич, я надеюсь, вы в состоянии обеспечить своей семье тишину?

— Я превращу этот город в зону отчуждения, если потребуется, — ответил Давид, мгновенно возвращая себе тон человека, отдающего приказы. Но его рука всё еще оставалась на моем животе, словно он боялся, что если отпустит, магия исчезнет.

Когда врачи ушли, атмосфера в палате снова начала меняться. Магия момента медленно рассеивалась, уступая место горькой реальности и нерешенным вопросам.

— Давид, убери руку, — тихо, но твердо сказала я.

Он послушался, но сделал это медленно, словно отрывал часть себя.

— Аврора, я знаю, что одно «прости» ничего не меняет. Я знаю, что ты мне не веришь и, скорее всего, не поверишь никогда. Но тот шторм… когда я видел, как «Чайка» уходит под воду… в моей голове что-то сломалось. Вся моя империя, все мои деньги показались мне кучкой мусора по сравнению с возможностью еще раз услышать твой голос.

— Люди не меняются за одну ночь, Давид. Ты просто испугался. Ты увидел наследника и включил режим «сохранение актива».

— Я испугался, что потеряю тебя ! — он почти выкрикнул это, подавшись вперед. — Ребенок — это чудо, да. Но когда я прыгал с катера в ту бездну, я не думал о генетике или продолжении рода. Я думал о том, что если ты сейчас захлебнешься, мне больше не за чем возвращаться на берег.

Я отвернулась к окну, кусая губы. Его слова были слишком красивыми, слишком правильными. Я слишком долго была замужем за мастером манипуляций, чтобы покупать эти эмоции по номиналу.

— Давид, твой телефон вибрирует уже десять минут, — я указала на его карман.

Он достал смартфон, взглянул на экран, и его лицо мгновенно превратилось в маску из застывшей лавы.

— Виктория.

— Ответь. Мне очень интересно, что скажет твоя «качественная модель», когда узнает, что «брак» дал сбой.

Давид нажал на кнопку громкой связи, не сводя с меня взгляда.

— Да, Виктория. Говори быстро. Я занят.

— Занят своей «убогой» Авророй? — голос Виктории, обычно медовый и текучий, теперь напоминал скрежет ржавого железа. — Послушай меня, Давид. Я знаю, что ты в больнице. И я знаю, что ты собираешься признать этого ребенка. Но у меня есть сюрприз. Твой драгоценный юрист Марк — не единственный, кто умеет хранить секреты. У меня есть полная копия архива твоего тестя. И если ты сейчас же не подтвердишь перевод десяти миллионов евро на мой счет в Сингапуре, завтра утром все бизнес-издания узнают, как именно Громов «купил» свои первые активы. Твоя репутация сгорит быстрее, чем твоя яхта.

Давид молчал несколько секунд. В его глазах не было ни капли страха. Только бездонное, ледяное презрение.

— Виктория, — сказал он голосом, от которого у меня по спине пробежал холодок. — Ты совершила одну фатальную ошибку. Ты думала, что меня можно купить страхом за мою империю. Но ты опоздала. Вчера я официально передал контрольный пакет акций «Громов Групп» в трастовый фонд, единственным бенефициаром которого является мой сын. А распоряжается фондом — Аврора. У меня больше нет империи, Виктория. У меня есть только мое имя и эта палата. Попробуй шантажировать Аврору. Я с удовольствием посмотрю, как она тебя уничтожит.

Он сбросил вызов и одним движением выключил телефон.

— Ты… ты действительно это сделал? — я в шоке смотрела на него. — Контрольный пакет? Давид, это же десятилетия твоей жизни. Это твоя власть!

— Власть — это иллюзия, Аврора. Я понял это, когда захлебывался соленой водой. — Он встал и подошел к окну, глядя на спокойное море. — Моя жизнь была дорогой коробкой с золотым тиснением, внутри которой была пустота. Теперь я хочу наполнить её чем-то настоящим. Я ухожу с поста генерального директора. Мне нужно время. Мне нужно научиться быть просто человеком. Просто Давидом. Не Громовым.

Я смотрела на его широкую спину, на его разбитые руки и впервые за долгое время почувствовала не жажду мести, а странную, пугающую смесь жалости и… надежды. Но я тут же отогнала эти мысли. Доверие — слишком дорогая валюта, чтобы тратить её на того, кто уже однажды объявил тебя банкротом.

— Пионы пахнут слишком сильно, — сказала я, чтобы разрушить возникшую интимность момента. — Открой окно пошире.

— Как скажешь.

Он послушно распахнул окно, и в палату ворвался свежий, соленый ветер.

— Аврора? — позвал он, не оборачиваясь.

— Что еще?

— У меня есть дом в Красной Поляне. В горах. Там сейчас идеальный воздух, нет туристов и лучший медицинский пост, который можно развернуть за два часа. Я хочу, чтобы ты провела остаток срока там. Я не буду там жить, если ты этого не хочешь. Только персонал и врачи. Просто… пообещай, что подумаешь.

Я промолчала. Я не хотела соглашаться, не хотела снова принимать его дары. Но я посмотрела на монитор УЗИ, который медсестры еще не успели выкатить, и вспомнила звук этого сердца.

— Я подумаю, Давид. Но не надейся на легкое прощение. Шторм закончился, но берег еще слишком далеко.

Когда он ушел, в палату вернулся Макс. Он выглядел так, будто только что увидел привидение, которое к тому же раздавало автографы.

— Ну что? Он всё еще цел?

— Цел, — я коснулась нежного лепестка пиона. — И, кажется, он действительно сошел с ума. Он отдал мне всё, Макс. Компанию, акции, патент.

Макс присвистнул, садясь на стул.

— Ого. Кажется, наш план «Иуда» превратился в план «Воскрешение». Аврора, ты понимаешь, что теперь ты — самая влиятельная женщина в этом секторе бизнеса? Ты можешь стереть его в порошок одним росчерком пера.

— Я понимаю только одно, Макс. Теперь я — главная мишень. Виктория не остановится, а за ней стоят люди, которым не нравится, что контрольный пакет акций оказался в руках «бракованной куклы».

Я посмотрела на конверт на тумбочке. Белые пионы медленно раскрывались в вазе, обнажая свою нежную, беззащитную сердцевину. Красивые, гордые и невероятно хрупкие. Совсем как моя новая жизнь, которая только что официально началась в этой больничной палате.

В этот вечер я впервые за долгие месяцы заснула без таблеток. Но мне снилось море. Черное, глубокое море, на дне которого лежала тяжелая золотая клетка. И дверь в неё была не просто открыта — она была сорвана с петель. Но я всё еще стояла на пороге, не решаясь выйти наружу.