Развод. Я тебе (не) принадлежу

Глава 5. Сочи: бегство или новая ловушка?

Пыль в заброшенном амбаре стояла такая густая, что казалось, её можно резать ножом. Я сидела в салоне синего седана, вцепившись в руль так, что пальцы онемели до самых костяшек, и слушала. Гул вертолетных лопастей над головой постепенно затихал, растворяясь в шелесте вековых сосен и монотонном стрекоте кузнечиков. Давид улетел. Или сделал вид, что улетел, решив поиграть со мной в кошки-мышки на земле, где у него было стократное преимущество в ресурсах.

— Дыши, Аврора, — приказала я себе, чувствуя, как под ребрами медленно рассасывается ледяной ком страха. — Дыши ради него. Ради вас двоих.

Я приложила ладонь к животу, который под тканью широкого пиджака казался мне огромным, хотя на самом деле был едва заметен. Малыш затих, словно тоже чувствовал угрозу, исходящую от того, кто подарил ему жизнь, но отказался от ответственности еще до его рождения, назвав меня «бракованной». В этот момент я ощутила такую яростную, первобытную потребность защитить этот крошечный комочек жизни, что все мои сомнения, все остатки прежней любви к Громову выгорели дотла, оставив лишь пепел и холодную решимость.

Я не могла больше оставаться в этом лесу. Амбар был временным убежищем, но он же мог стать и моей ловушкой, если Давид решит прочесать местность с тепловизорами или поднять своих людей из местного отделения полиции. Мне нужно было двигаться. Но не в ту «тихую гавань», которую предложил Макс. Если Макс знал о доме своей тетки, значит, об этом мог узнать и Савельев. Мне нужно было нечто более хаотичное, более… морское.

Путь до Сочи занял почти четырнадцать часов изнурительной, выматывающей езды. Спина горела огнем, ноги отекли так, что туфли начали казаться испанским сапожком, а перед глазами то и дело всплывали цветные круги от недосыпа и нервного истощения. Я ехала в объезд крупных постов ДПС, пользуясь старыми картами и наводками из даркнета, которые Макс переслал мне в зашифрованном мессенджере.

Город встретил меня душным, тяжелым и влажным воздухом, пропитанным запахом магнолий, жареной рыбы и солярки. Сочи в разгар сезона — это безумный, бурлящий котел, в котором легче всего затеряться, если ты знаешь правила. Миллионы туристов, тысячи машин, бесконечный поток лиц — идеальный белый шум для того, кто хочет исчезнуть.

Лодочную станцию на окраине Адлера я нашла уже в глубоких сумерках. Это было обветшалое, забытое богом место, бесконечно далекое от блеска и роскоши «Ривьеры» или «Сириуса». Ржавые ангары, скрип мачт, крики чаек и мутная вода, в которой плавали обрывки сетей и масляные пятна. «Чайка» оказалась старым, но всё еще крепким судном. Её некогда белоснежный корпус давно пожелтел и покрылся трещинами, но благородные линии выдавали в ней бывшую аристократку.

Я заперлась в каюте, пропахшей морской солью, старым лаком и сыростью. Бросила сумку на узкую койку и просто рухнула на нее, не снимая обуви. Морская качка, едва ощутимая здесь, в тихой заводи, убаюкивала, снимая дикое напряжение последних суток.

Но сон не приносил покоя. Мне снился Давид. Он стоял на палубе этой самой яхты, его глаза горели темным пламенем, а в руках он держал тот самый разбитый золотой браслет.

— Ты думала, море спрячет тебя от меня, Аврора? — шептал он, и его голос вибрировал прямо у меня в голове. — Я чувствую твое дыхание на расстоянии сотен миль. Я слышу, как бьется его сердце. Оно стучит в такт моему. Ты моя. И он — мой. Каждая капля его крови принадлежит империи Громовых.

Я проснулась в холодном поту, с криком, застрявшим в горле. За иллюминатором забрезжил серый, неуютный рассвет. Живот тянуло — неприятная, ноющая боль заставила меня сжаться в комок. Тревожный знак. Нужно было найти врача, причем немедленно, но сделать это так, чтобы Давид не получил уведомление на телефон через секунду после того, как я назову свою фамилию.

Я нашла небольшую частную клинику «Мед-Лайн» в жилом массиве, далеко от туристических троп. Она выглядела достаточно скромно и потерто, чтобы не иметь современных систем интеграции с федеральными базами данных, на что я и рассчитывала.

В очереди я сидела, низко надвинув поля широкополой шляпы и скрыв глаза за темными очками. Каждая вошедшая женщина казалась мне шпионкой Савельева, каждый шорох за дверью — шагами Давида.

— Аврора Александровна? Проходите, кабинет номер три, — позвала медсестра.

Врач, пожилая женщина с усталыми, но добрыми глазами по имени Валентина Петровна, долго и тщательно проводила обследование. Я лежала на кушетке, глядя в мерцающий монитор УЗИ, и молилась всем богам, которых знала, чтобы с малышом всё было в порядке. Гул аппарата казался мне звуком приближающейся бури.

— Плод развивается по графику, — наконец произнесла она, вытирая гель с моего живота. — Но у вас сильный тонус, деточка. Очень сильный. Стресс, переутомление, возможно, вы долго были за рулем? Вам нужен абсолютный покой. Никаких поездок, никаких нервов. Иначе… — она замолчала, глядя на меня поверх очков. — Вы ведь понимаете риски на таком сроке?

— Я постараюсь, доктор, — прошептала я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. — Мне просто нужно немного времени, чтобы всё уладить.

— И еще… — Валентина Петровна замялась, снова переводя взгляд на замершее изображение на мониторе. — Вы ведь знаете, кто отец ребенка? У вас в карте прочерк.

— А это имеет значение для вашего протокола? — я напряглась.

— Понимаете, у плода есть одна… особенность. Это не патология, ни в коем случае. Скорее, редкая анатомическая черта. Специфическое строение перегородки сердца, так называемая «хорда Громова». Это не официальный термин, просто мы так называем её между собой. Я видела такую всего один раз в жизни, пять лет назад, когда к нам приезжала комиссия из столицы. У одного очень известного мецената, который спонсировал кардиоцентр. Его фамилия была… Громов.

Мир вокруг меня пошатнулся и начал медленно вращаться.

— Вы… вы уверены? Это точно она?

— Это уникальная генетическая метка, деточка. Она передается строго по мужской линии и встречается у одного человека на миллион. Это как подпись автора на картине. Громов ведь ваш родственник?

Я не ответила. Мои пальцы дрожали так сильно, что я едва смогла застегнуть пуговицы на блузке. Схватила сумку и буквально выбежала из кабинета, игнорируя оклик медсестры о необходимости забрать рецепт на витамины. Моя главная тайна, мой единственный шанс на свободу теперь имели неопровержимое биологическое доказательство. Доказательство, которое Давид найдет, если просто захочет.

Я шла по набережной, не разбирая дороги. В голове набатом стучало: «Генетическая метка. Подпись автора. Он узнает».

Внезапно я почувствовала на себе чей-то взгляд. Знаете это чувство, когда затылок начинает гореть, а волоски на руках встают дыбом? Я резко обернулась. В толпе беззаботных туристов в ярких гавайских рубашках и парео я увидела его. Серый пиджак, холодные глаза, неприметная внешность. Савельев. Он стоял у киоска с мороженым в пятидесяти метрах от меня и смотрел прямо мне в лицо. Он не прятался. На его губах играла тонкая, едва заметная торжествующая улыбка охотника, который загнал дичь в тупик. Он просто зафиксировал цель и теперь наслаждался моментом.

Я бросилась в сторону порта, путая следы в лабиринте узких улочек старого города. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Он видел, из какой клиники я вышла. Он теперь знает, что я была у врача. Савельев не просто следил, он собирал досье.

Добежав до лодочной станции, я прыгнула на борт «Чайки», едва не подвернув ногу. Дрожащими, потными руками я начала отвязывать канаты. Мне нужно было уйти в открытое море. Это было безумие — я никогда не управляла яхтой в одиночку, тем более в таком состоянии. Но оставаться на берегу, где за каждым углом мог стоять Давид, было еще страшнее.

Двигатель завелся с натужным, хриплым кашлем, выбросив облако сизого дыма. Я вывела судно из бухты, чувствуя, как руки на штурвале немеют от напряжения. И в этот момент на причале, прямо у того места, где только что стояла «Чайка», затормозил черный тонированный внедорожник. Из него вышел он.

Давид.

Он не кричал. Не бежал. Не махал руками, призывая меня вернуться. Он просто стоял у самой кромки воды, засунув руки в карманы безупречных темно-серых брюк, и смотрел, как я ухожу. Между нами было уже около пятидесяти метров воды, но я видела его лицо так четко, словно он стоял в шаге от меня. На нем не было ярости. На нем была ледяная, абсолютная решимость человека, который уже выиграл партию, но решил дать противнику еще несколько минут иллюзии свободы.

Он медленно достал телефон из внутреннего кармана пиджака и поднес его к уху. Мой телефон, брошенный на приборной панели яхты, зажужжал, вибрируя в такт моему испуганному сердцу.

Я не хотела брать трубку. Но мои пальцы сами нажали на кнопку «Принять».

— Ты думаешь, это побег, Аврора? — его голос в динамике звучал чисто, без единой помехи, словно он нашептывал мне это прямо в ухо. — Нет, маленькая моя. Это просто расширение границ твоей клетки. Ты на яхте, которой не умеешь управлять. В море, которое не прощает слабости. На борту судна, которое, по иронии судьбы, принадлежит одной из моих дочерних компаний, занимающихся реставрацией антиквариата.

Я замерла, вцепившись в штурвал до боли.

— Что ты сказал?

— Ты сама зашла в ловушку, Аврора. «Чайка» — это подарок моего деда моей матери. Она числится в реестре имущества Громовых уже сорок лет. И на ней стоит лучшая система спутникового трекинга, которую только можно купить за деньги. Я видел твой маршрут от самого Краснодара. Я позволил тебе доехать. Я позволил тебе сходить к этому врачу в «Мед-Лайн».

Я почувствовала, как подкашиваются ноги. Мир начал медленно меркнуть по краям.

— Ты… ты знал о клинике?

— Я знал, что ты что-то скрываешь с того самого момента, как ты отказалась от вина в ресторане. Но теперь, когда мой человек прислал мне скан твоего УЗИ и заключение этой старой женщины… теперь я знаю всё. У нашего сына мое сердце, Аврора. Буквально. Генетическая метка Громовых — это то, что ты не сможешь стереть ни одним разводом.

Я посмотрела на берег. Давид медленно поднял руку и указал куда-то вправо. Там, от соседнего пирса, уже отчаливал скоростной катер береговой охраны, на борту которого я разглядела людей в форме.

— Возвращайся, Аврора. Добровольно. Заглуши двигатель и жди катер. Или я прикажу им взять судно на абордаж. И тогда наше воссоединение в моем доме будет куда менее приятным. Ты беременна моим наследником. Ты больше не принадлежишь себе. Ты — инкубатор для будущего главы империи Громовых. Ты снова моя, Аврора. И на этот раз — до самого твоего последнего вздоха.

Я посмотрела на бескрайнюю синеву впереди. Там, на горизонте, собирались тяжелые, свинцовые тучи. Начинался шторм. И я посмотрела на черную сталь катера, который быстро разрезал волны, приближаясь к «Чайке». Моя месть, мой тщательно выстроенный план, моя призрачная свобода — всё рушилось под весом его всепоглощающей власти.

Но в этот момент ребенок внутри меня снова толкнулся. На этот раз так сильно, что я охнула. Это был не просто толчок. Это был протест. Против его слов. Против роли «инкубатора». Против золотой клетки, которую он уже начал запирать.

И в этот момент я поняла: я не вернусь. Лучше бездна, лучше этот шторм, лучше гибель в открытом море, чем жизнь в качестве бесправного приложения к его наследнику.

Я перевела рычаг двигателя на максимум. Старая «Чайка» взревела, вибрируя всем корпусом.

— Нет, Давид. Это ты не понимаешь. Мы больше не твои. И никогда не будем.

Я крутанула штурвал, направляя яхту прямо в сердце штормовых туч. Если он хочет нас забрать — ему придется пройти через ад вместе с нами.