Развод. Я тебе (не) принадлежу

Глава 6. Шторм и цена спасения

Черное море умеет превращаться в кипящий свинец за считаные минуты. Еще час назад оно казалось лазурным и почти гостеприимным, но теперь, когда я увела «Чайку» далеко от берега, за пределы видимости сочинских пляжей, оно вздыбилось, превращаясь в ревущую стену из ярости, пены и соли. Небо над головой окончательно схлопнулось, превратившись в грязную, тяжелую мешковину, которую то и дело прошивали фосфоресцирующие зигзаги молний.

— Ну же, милая, не подведи, не сейчас... — шептала я, вцепившись в штурвал так, что суставы пальцев выпирали белыми буграми, а кожа на ладонях горела от трения.

Яхта стонала. Каждая волна, бившая в борт с силой многотонного молота, отзывалась в моем теле глухим, тошнотворным ударом. Старое дерево обшивки и металл переборок протестовали против такого насилия, издавая звуки, похожие на предсмертные хрипы. Двигатель захлебывался, его надрывный, неровный кашель едва перекрывал завывание ветра, который достигал силы урагана.

Я не была моряком. Я была женщиной на пятом месяце сложной беременности, которая в порыве отчаянного, ослепляющего гнева решила, что беспощадная стихия будет милосерднее Давида Громова. Но сейчас, глядя в бездонные черные провалы между волнами, я начала понимать, какую цену я готова заплатить за свое «нет».

Рация на панели приборов внезапно зашипела, пробиваясь сквозь статический треск и гул бури.

— Аврора! Поверни назад! Слышишь меня?! Это безумие, ты не пройдешь через этот фронт! — Голос Давида, искаженный помехами, был лишен привычного арктического льда. Теперь в нем клокотала первобытная, неприкрытая, почти животная паника. Тот, кто привык одним звонком контролировать движение мировых рынков и судьбы тысяч людей, оказался абсолютно бессилен перед волей черной воды.

Я схватила тангенту, чувствуя, как на губах мгновенно засыхает соль, превращаясь в горькую корку.

— Ты сам сказал это мне в лицо, Давид! Я — бракованная! Кукла с дефектом! Так зачем тебе спасать то, что не имеет рыночной ценности?! Оставь нас в покое! У тебя будет другой наследник, от «правильной» женщины, которую ты выберешь по каталогу!

— Заткнись! Слышишь, Аврора, просто заткнись! — взревел он так, что динамик захрипел. Я почти физически ощутила его ярость, представила, как он стоит на палубе преследующего меня катера, впиваясь пальцами в поручни. — У меня не будет другого! Мне нужен этот ! Мой сын! Тот, кто толкается сейчас у тебя под сердцем! Аврора, ради всего святого, сбавь ход! Катер береговой охраны не может подойти ближе, волна слишком высокая, вас просто раздавит при малейшем столкновении! Остановись, пока не поздно!

— Тогда не подходи! — выкрикнула я, чувствуя, как слезы обжигают щеки, смешиваясь с дождевой водой. Я бросила тангенту на пол.

В этот момент очередной гигантский вал, высотой с трехэтажный дом, накрыл палубу «Чайки» с головой. Стекло в кабине не выдержало давления и лопнуло со звоном, разлетаясь на тысячи острых брызг. Ледяная вода ворвалась внутрь, мгновенно вымочив меня до нитки и парализовав дыхание. Яхта опасно, критически накренилась. Мир вокруг перевернулся, превратившись в хаос из воды и обломков мебели.

И именно в этот момент внутри меня что-то оборвалось. Не метафорически — физически. Резкая, острая, как раскаленная спица, боль прошила низ живота, заставив меня вскрикнуть и мгновенно согнуться пополам, выпуская штурвал.

— Нет… нет, только не сейчас, малыш, держись… — прохрипела я, сползая по рулевой колонке на скользкий, залитый водой пол.

Боль была такой чудовищной силы, что мир перед глазами подернулся серой, удушливой пеленой. Я прижала ладони к животу, пытаясь защитить его, согреть, удержать. «Генетическая метка», «хорда Громова», «наследник империи»… Всё это не имело ни малейшего значения, если сейчас, в этой водяной могиле, его крошечное сердце перестанет биться. Моя месть, мой пафос, мои финансовые схемы — всё показалось мне вдруг ничтожной, жалкой и глупой игрой перед лицом настоящей беды.

Яхта, потеряв управление, начала медленно разворачиваться лагом к волне. Я знала, что это финал. Следующий удар просто перевернет судно, превращая его в железный гроб.

Внезапно сквозь пелену дождя, брызг и собственного полуобморочного состояния я увидела нечто невозможное. Черный скоростной катер, тот самый, на котором был Давид, шел наперерез волне, игнорируя все законы навигации и здравого смысла. Его подбрасывало на три-четыре метра вверх, он буквально летел над кипящей бездной, рискуя перевернуться и затонуть каждую секунду.

— Что он творит… он же погибнет… — прошептала я, наблюдая, как человек в черном гидрокостюме на носу катера, обвязавшись страховочным тросом, готовится к прыжку.

Давид. Сумасшедший, одержимый Громов. Он решил взять «Чайку» на абордаж в самый пик шторма, когда даже спасатели береговой охраны не рискнули подойти вплотную.

Катер поравнялся с яхтой всего на долю секунды. Я видела его лицо в проеме разбитого окна — искаженное запредельным напряжением, с прилипшими ко лбу мокрыми волосами, с бледной кожей. В его глазах не было жажды власти. Там была только голая, выжженная страхом молитва. Личная, яростная просьба к Богу, в которого он никогда не верил.

Он прыгнул в тот момент, когда обе палубы оказались на одном уровне.

Секунда, показавшаяся мне вечностью в замедленной съемке. Он едва зацепился за леерное ограждение «Чайки», его ноги на мгновение повисли над кипящей пеной винтов. Волна накрыла их обоих, и на мгновение мне показалось, что море всё-таки забрало его. Мое собственное сердце в груди остановилось. Я поняла с пугающей ясностью: если он сейчас уйдет на дно, я уйду следом. Без него этот мир, даже с моими миллионами и всей моей местью, станет просто пустой, холодной комнатой без единого окна.

Но Давид Громов не умел проигрывать. Даже самой смерти.

Он перевалился через борт, рухнув на палубу, разодрав ладони о металл. Избитый, сорвавший ногти в кровь, он поднялся, шатаясь от ударов ветра, и рванул к кабине, преодолевая сопротивление потоков воды.

Дверь распахнулась с треском, едва не сорвавшись с петель. Он ворвался внутрь, принося с собой запах озона, грозы и ледяного, соленого моря.

— Аврора! — он упал передо мной на колени прямо в воду, заполнившую кабину. Его руки, холодные и мокрые, мгновенно нашли мое лицо, фиксируя его, заставляя смотреть на него. — Ты жива? Боже, Аврора, посмотри на меня! Ты жива?!

Я не могла ответить. Очередная вспышка боли — еще более острая, чем предыдущая — заставила меня вцепиться в его предплечья. Я закричала, впиваясь ногтями в плотный неопрен его костюма, чувствуя, как сознание начинает ускользать.

— Давид… живот… мне страшно… я теряю его… — мой голос сорвался на хриплый шепот, полный отчаяния.

Его взгляд мгновенно изменился. Он стал стальным, фокусированным. Вся паника, которую я видела минуту назад, исчезла, уступив место режиму антикризисного управления. Только на этот раз на кону была не транснациональная корпорация, а единственное, что имело для него смысл.

— Смотри на меня! — приказал он, прижимая свои ладони к моим щекам. — В глаза мне смотри, Аврора! Дыши. Медленно. Вместе со мной. Я здесь. Я держу тебя. Слышишь? Я не отпущу!

Он подхватил меня на руки, как будто я была пушинкой, а не взрослой женщиной, и перенес на узкий кожаный диван в глубине кабины, в единственное место, защищенное от прямых брызг и ветра. Уложил, подложив под голову какой-то свернутый плед, который чудом остался сухим.

— Катер береговой охраны вызвал вертолет МЧС с реанимационной бригадой, — быстро говорил он, проверяя мой пульс на шее. Его пальцы, несмотря на холод воды, казались мне обжигающе горячими. Это был мой единственный якорь. — Они снимут нас через десять минут. Тебе нужно продержаться всего десять минут, Аврора. Слышишь меня? Ты — Громова. Ты самая сильная, самая упрямая женщина, которую я когда-либо встречал. Ты уничтожила мои офшорные счета, ты обвела вокруг пальца моих лучших ищеек, ты построила бизнес из ничего за четыре месяца… Ты не имеешь права сдаться сейчас. Только не сейчас.

— Ты назвал меня… бракованной… — прошептала я, чувствуя, как реальность начинает расплываться, а голос Давида доносится как будто из глубокого колодца.

Давид замер. Я видела сквозь полузакрытые веки, как по его лицу скатилась крупная капля — то ли соленая вода шторма, то ли настоящая слеза раскаяния.

— Я был идиотом, Аврора. Конченым, ослепшим от собственной гордыни и власти кретином. — Он прижался своим холодным лбом к моему, закрывая глаза. — Ты — самое совершенное, самое чистое, что было в моей серой жизни. Ты — не кукла. Ты — огонь. Прости меня, если сможешь. Пожалуйста, просто живи. Ради него. Ради себя. Я отдам тебе всё. Патенты, акции, этот проклятый особняк, свою жизнь… Только не уходи в темноту. Не оставляй меня там одного.

Яхта содрогнулась от очередного страшного удара. Снаружи послышался металлический скрежет — мачта не выдержала и с грохотом рухнула на палубу, едва не раздавив кабину. Внутри запахло гарью — электроника окончательно сгорела.

— Давид, — я из последних сил схватила его за забинтованную руку. — Если со мной… если я не смогу… спаси его. У него твое сердце. Врач сказала… «хорда Громова». Это твоя метка. Твоя кровь. Поклянись мне.

— С вами обоими всё будет хорошо! — закричал он, и в его голосе было столько силы, что я на мгновение поверила, что он может приказать шторму прекратиться. — Я не позволю тебе уйти! Ты слышишь?! Ты мне больше (не) принадлежишь как вещь, Аврора! Ты принадлежишь этому миру, мне, нашему будущему! Ты не имеешь права бросать меня на полпути!

В небе над нами, прямо над развороченной палубой, внезапно вспыхнул ослепительный, почти неземной свет прожектора. Гул мощных лопастей спасательного вертолета ударил по ушам, заглушая рев океана.

Давид начал действовать молниеносно. Он обвязал меня широким страховочным поясом, который прихватил с катера. Его движения были точными, выверенными годами тренировок. Он прижал меня к своей груди, закрывая своим телом от ледяного, режущего ветра, когда мы выбирались на палубу, которую заливало водой по колено.

— Сейчас будет рывок, маленькая моя, — прошептал он мне в самое ухо, и я почувствовала тепло его дыхания. — Закрой глаза. Не бойся. Я не отпущу. Никогда больше в жизни я тебя не отпущу.

Когда нас начали поднимать вверх, в ревущую, пахнущую керосином и солью черноту неба, я в последний раз посмотрела вниз. Остатки старой «Чайки» — символа моего отчаянного бегства и моей недолгой свободы — окончательно поглотила черная бездна.

Два часа спустя. Центральная районная больница города Сочи. Отделение интенсивной терапии.

Запах антисептиков, специфический аромат стерильных простыней и тихий, размеренный писк мониторов, отсчитывающих секунды. Самые прекрасные, самые успокаивающие звуки в мире.

Я лежала в отдельной палате под капельницей. Живот всё еще ныл, но та страшная, разрывающая на части боль отступила, оставив лишь тупую тяжесть. Врачи, хмурые и сосредоточенные, провели обследование. Вердикт был краток: «Чудо». Сильный гипертонус на фоне запредельного стресса и переохлаждения, угроза была более чем реальной, но «хорда Громова» оказалась на редкость живучей. Малыш выстоял. Он словно зацепился за жизнь с тем же упрямством, с каким его отец цеплялся за борт тонущей яхты.

Дверь палаты тихо, почти беззвучно скрипнула.

Я ждала появления Макса с его вечными гаджетами или адвоката Марка с кипой бумаг, но в проеме стоял Давид. Он переоделся — видимо, его люди успели купить в ближайшем торговом центре простую серую футболку и свободные спортивные брюки. Он выглядел непривычно… по-человечески. На скуле багровела свежая ссадина, костяшки правой руки были густо замазаны зеленкой и забинтованы, но взгляд… взгляд Громова был таким, каким я его никогда не видела за все три года нашего брака. В нем не было ни капли привычной власти или превосходства. Только бесконечное смирение и какая-то тихая, глубинная печаль.

Он не решился подойти близко. Остался стоять у самой двери, словно невидимая черта запрещала ему сокращать дистанцию.

— Врачи сказали, ты в стабильном состоянии, — произнес он хриплым, сорванным голосом. — И он тоже. Парень у нас с характером. Весь в мать.

— Давид…

— Не говори ничего, прошу. — Он поднял ладонь, останавливая меня. — Я пришел не для того, чтобы требовать объяснений или оправдываться. Я пришел сказать, что я ухожу. Мой борт ждет в аэропорту через сорок минут.

Я замерла, глядя на него. Это было последнее, чего я ожидала услышать после того, как он чуть не погиб, спасая нас.

— Уходишь? Просто так? После шторма, после всего этого?

— Я понял одну очень важную вещь там, на палубе, когда мы ждали лебедку, — он наконец сделал один осторожный шаг вперед, но тут же остановился у изножья кровати. — Я понял, что не могу тебя заставить быть со мной. Моя любовь… или то, что я привык называть любовью… это клетка, Аврора. Золотая, дорогая, но клетка. Я хотел обладать тобой, как своим самым ценным активом. Но ты — не цифра в отчете. Ты — женщина, которая готова была уйти на дно, лишь бы не возвращаться под мой контроль. Это… это самый страшный приговор, который я когда-либо получал, Аврора. И я его заслужил.

Он достал из кармана плотный конверт из дорогой бумаги и положил его на край тумбочки, рядом со стаканом воды.

— Здесь документы. Все, что подготовили мои юристы за последний час. Я официально признаю отцовство, но подписываю полный отказ от любых прав на опеку без твоего письменного и нотариально заверенного согласия. Все счета «Аврора-Дизайн» разблокированы, все судебные претензии отозваны. Патент на систему освещения переходит в твою полную и безоговорочную собственность. Ты свободна, Аврора. По-настоящему. От меня, от моих амбиций, от моих правил.

Я смотрела на конверт, потом на его лицо, пытаясь найти подвох. Внутри меня всё кричало: «Победа! Ты выиграла, Аврора! Ты поставила его на колени!». Но почему-то вкус этой победы отдавал не шампанским, а соленой морской водой и горечью.

— Почему сейчас, Давид? — спросила я, и мой голос дрогнул. — Ты ведь теперь знаешь правду. Ты знаешь о сыне. Ты мог бы задействовать лучших адвокатов страны, ты бы судился со мной годами и, скорее всего, выиграл бы. Ты всегда выигрываешь.

— Потому что я увидел твой взгляд, когда ты направляла яхту в самое сердце шторма. — Его голос сорвался, и он на мгновение отвел глаза. — Ты смотрела на смерть как на единственное избавление от меня. Я больше не хочу быть твоей смертью, Аврора. Я хочу, чтобы ты просто жила. Счастливо. Пусть даже не со мной. Пусть даже я никогда не увижу, как он сделает первый шаг.

Он резко повернулся, чтобы уйти, словно это решение давалось ему ценой невероятных усилий.

— Давид! — позвала я, сама не понимая, зачем это делаю.

Он остановился в дверях, но не обернулся. Его плечи были напряжены так, словно он держал на них свод небес.

— Врач в той маленькой клинике… она сказала, что это уникальная генетическая черта. Что она есть только у тебя и теперь у него.

— Да. Мой отец называл это «меткой зверя», — он горько, почти неслышно усмехнулся. — Оказалось, это просто лишняя, невидимая ниточка, которая намертво связывает нас с теми, кого мы любим, но не ценим вовремя.

Я помолчала, слушая писк монитора.

— Приходи завтра, — сказала я, глядя в окно на огни ночного Сочи. — В десять утра. Будет обход главного врача. Он обещал провести детальное УЗИ на хорошем оборудовании. Показать его… во всех подробностях.

Давид медленно, словно не веря своим ушам, обернулся. Его лицо, до этого застывшее как маска, вдруг осветилось такой отчаянной, почти детской надеждой, что мне на мгновение стало больно в груди.

— Ты… ты действительно разрешишь мне… увидеть его? Не через судебный приказ?

— Я не могу запретить своему ребенку познакомиться с человеком, который ради него прыгнул в бездну. Но помни, Громов: один неверный шаг, одна попытка надавить, одно слово про «куклу» или «собственность» — и я исчезну так, что тебя не спасет ни один детектив мира. Теперь у меня есть на это деньги.

— Я понял, — он быстро и серьезно кивнул, и на его губах впервые за всё время появилась слабая, почти человеческая улыбка. — В десять. Я буду один. Без охраны. И с цветами, которые… которые не лилии. Какие ты теперь любишь?

— Пионы, — ответила я, закрывая глаза от накатившей усталости. — Белые пионы. Говорят, они символизируют начало новой жизни.

Когда дверь за ним бесшумно закрылась, я наконец-то позволила себе выдохнуть. Война не закончилась, нет. Она просто перешла в ту сложную, мучительную стадию, где вместо залпов тяжелых орудий начинаются долгие переговоры. Но теперь я знала точно: в этой игре я больше не «бракованный товар». Я — та, кто диктует условия мира.

Я осторожно положила руку на живот и почувствовала легкий, едва уловимый, но такой отчетливый толчок.

— Слышал? — прошептала я в тишину палаты. — Твой папа начинает учиться манерам. Посмотрим, на сколько его хватит.