Шанс для глупой злодейки

Глава 25. Свадьба

Король назвал дату — через три недели после того, как письмо Арабеллы с вымученным согласием легло на его стол. Срок казался смехотворно коротким, почти неприличным, но его величество не желал ждать. Побег Алисандры, шепотки о заговорах, липкий страх, поселившийся в коридорах — всё это измотало двор до предела. Королю нужна была картинка. Символ. Скоба, которая стянет треснувший трон. И этой скобой должен был стать брак его сына с Арабеллой.

Арабелла мечтала сбежать на побережье. Закрыть глаза и слышать только крики чаек, а не шуршание списочных платьев и злорадное: «Она всё-таки согласилась». За её спиной взгляды придворных сплелись в новую, удушливую сеть: в них читалась смесь жадного любопытства и плохо скрытого торжества. «Бедняжка, сломали девочку». «А говорят, она любит другого, но корона — штука тяжёлая».

Арабелла научилась не слышать. Почти.

— Я хочу уехать, — выдохнула она Деймону, когда им удалось ускользнуть от чужих глаз в заброшенную оранжерею. Её голос звучал глухо, будто через подушку. — Хотя бы на неделю. Набрать воздуха. Я задыхаюсь в этом золотом склепе.

Деймон стоял у запылённого окна, свет падал на его лицо резкими полосами, делая скулы ещё острее, а глаза — почти чёрными от внутреннего напряжения. Он медленно покачал головой:

— Не позволят. Отец хочет, чтобы ты была на виду. Как выставленная на парадном плацу награда. Чтобы все видели — ты смирилась и приняла свою судьбу.

— Приняла, — горькая усмешка исказила её губы. Она сама не заметила, как пальцы до боли вцепились в подоконник.

Деймон резко шагнул к ней, его ладонь накрыла её руку, согревая ледяные пальцы. Он не сказал ни слова утешения, потому что ложь была бы сейчас преступлением хуже молчания. Слова и правда были бесполезны.

Три недели пронеслись, как один удушливый вздох перед падением с обрыва. Арабелла двигалась механически, словно заводная кукла с фарфоровым лицом: выбор кружев, бесконечные примерки, список гостей, похожий на список палачей, репетиции церемонии, где её учили улыбаться пустоте. Она выполняла всё с пугающим спокойствием, и только ночами Арабелла утыкалась лицом в подушку, заглушая собственные рыдания.

Мириам суетилась вокруг, расправляя складки и втирая в её виски лавандовое масло.

— Всё будет хорошо, госпожа, — её голос дрожал от искреннего желания помочь. — Принц Адриан добрый. Он мухи не обидит. Он не позволит вас мучить.

— Я знаю, — отвечала Арабелла, и это было правдой. Адриан был хорошим человеком. — Дело не в обидах, Мириам. Дело в том, что меня хоронят заживо, а все вокруг говорят, что гроб удобный и обит бархатом.

Она не могла объяснить даже себе эту глухую, тянущую боль где-то за грудиной. Не страх перед мужчиной, не отчаяние бунта. А тихое, сводящее с ума осознание, что счастье дышало ей в затылок, стояло так близко, что она чувствовала его тепло.

Утро дня свадьбы началось задолго до рассвета. Солнце ещё не окрасило шпили башен, а дворец уже гудел, как растревоженный улей. Сотни ног топали по коридорам, таща охапки белых роз, золотые ленты и горы засахаренных фруктов. В воздухе витал запах горячего воска, корицы и предвкушения.

Арабеллу подняли в темноте, бесцеремонно выдернув из тревожного полусна. Мириам и ещё две горничные с холодными пальцами взялись за работу. Платье было произведением искусства, достойным склепа: белый шёлк струился по фигуре, словно жидкое серебро, расшитое жемчугом, напоминающим застывшие слезы. Шлейф длиной в три метра волочился за ней, словно тяжкое бремя. Кружевные рукава спадали почти до пола, скрывая дрожащие пальцы. Фата из тончайшего шёлка, усеянная мелкими бриллиантами, мерцала при каждом движении, как утренний иней. На шее лежало Сердце Астерион, и сегодня оно было необычно тёплым, почти горячим, словно согревало её своей древней магией в последний раз.

— Вы прекрасны, госпожа, — прошептала Мириам, поправляя край фаты. В её глазах стояли слезы, которые она отчаянно пыталась скрыть. — Самая красивая невеста во всём королевстве.

Арабелла подняла взгляд к высокому зеркалу в золочёной раме. Бледная, с огромными глазами, в которых застыла не покорность — а глубокая, необъятная пустота. Она не узнавала этот взгляд.

— Пора, — сказала она сама себе, и голос прозвучал, как стук захлопнувшейся двери.

Перед выходом из покоев её ждал лорд Эдрик. Он выглядел торжественно в парадном камзоле с орденами, но его обычно властные руки, державшие её ладони, заметно дрожали. В его старых, выцветших от времени глазах читалась растерянность.

— Дочь, — его голос был хриплым. Он поднёс её холодные пальцы к губам. — Я знаю, в твоём сердце нет места радости сегодня. Но поверь старому дураку. Если позволить себе чувства, они обязательно прорастут, как трава сквозь камень.

— Вы правда так думаете? — в её шёпоте не было надежды, лишь усталость.

— Я знаю, — он улыбнулся уголком губ. — Время умеет лечить даже ненависть, а равнодушие — тем более.

Он поцеловал её в лоб, чуть дольше, чем требовал этикет, и подставил согнутый локоть.

— Идём. Жених уже ждёт.

Собор был полон. Не просто полон — он дрожал от напряжения. Тысячи свечей плавились в золотых окладах икон, их живой огонь отражался в драгоценностях дам и эфесах шпаг. Хрустальные люстры сияли, как упавшие с неба звёзды, заливая каменные своды призрачным сиянием. Воздух был густым от ладана, аромата белых лилий и сладкого запаха власти.

Оркестр заиграл торжественный марш. Гул голосов стих, и сотни глаз устремились к дверям. Арабелла сжала локоть отца так сильно, что побелели костяшки пальцев. Они шагнули вперёд, и фата затуманила мир, превращая гостей в размытые, неясные пятна. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.

Жених стоял у алтаря спиной к ней. Белый мундир с золотыми эполетами облегал широкие плечи. Рядом с ним застыл священник в тяжёлых, шитых золотом ризах, похожий на каменное изваяние. Каждый шаг давался Арабелле с трудом. «Ещё десять шагов, и моя жизнь кончится. Не клинком — шёлковой петлёй», — билась в голове мысль.