Снегурка и контракт на чудо

Глава 21. Цена чуда

Он стоял на пороге, залитый тёплым светом из комнаты за спиной, и этот свет делал его фигуру почти нереальной, силуэтом на фоне золота. Господин Морозус. Он вошёл в лабораторию неспешным, властным шагом, и холодная синева цеха будто сжалась, отступила перед ним. Гул машин притих, став почтительным фоном для его присутствия.

Он позволил стене сомкнуться за собой. Теперь мы были одни — он, я и угасающий Хома в своей хрустальной ловушке.

— Пунктуальность, Снежана, я ценю, — повторил он, и его голос, бархатный и спокойный, заполнил всё пространство. — Но вы несколько… опоздали к самому интересному. Процесс экстракции на завершающей стадии.

Он прошёл мимо меня, как будто я была невидимой помехой, и остановился у пульта управления, внимательно изучив одно из голографических табло. На экране пульсировала цифра: 89.3%.

— Осталось менее одиннадцати процентов первичного заряда, — констатировал он с лёгкой ноткой профессионального удовлетворения. — После этого образец станет стабильным, безопасным и, увы, бесполезным источником. Но зато мы получим полную карту его «эмоционального генома». Ключ к тиражированию. — Он наконец повернул ко мне своё безупречное, холодно-прекрасное лицо. — Вы прервали кульминацию. Досадно.

Я стояла, вжавшись спиной в край терминала, не в силах пошевелиться. Его присутствие давило, как физическая тяжесть. Но я заставила себя говорить.

— Отключите это. Сейчас же.

— «Это»? — он слегка приподнял бровь. — Вы говорите о самом передовом процессе очистки и кодификации магической субстанции в Арканум-Граде? О проекте, который обеспечит доступ к «чуду» тысячам, миллионам? Вы просите меня остановить прогресс из-за сентиментальной привязанности к лабораторной крысе?

— Он не крыса! — вырвалось у меня, и голос дрогнул от ярости. — Он живой! Он чувствует боль!

Морозус вздохнул, как взрослый, уставший от капризов ребёнка.

— Боль — это всего лишь сигнал нервной системы. Сигнал, который мы научились блокировать ещё на первой стадии. Он ничего не чувствует, Снежана. Он… функционирует. Как источник. А теперь давайте поговорим о вас.

Он сделал лёгкий жест рукой, и из потолка над одним из столов спустилась тонкая пластиковая пластина. Она зависла в воздухе между нами, и на её поверхности зажглись строки текста. Контракт. Я узнала фирменный лаконичный шрифт Гильдии.

— Я предлагаю вам сделку, — сказал Морозус. — Последнюю. И окончательную. Не как глава Гильдии к нарушителю — как рациональный человек к рациональному человеку.

Он подошёл ближе, и его глаза, цвета бледного аквамарина, удерживали мой взгляд с гипнотической силой.

— Вы подписываете этот договор о полном и безоговорочном неразглашении. Вы отказываетесь от всех претензий, от любого взаимодействия с нашим миром. Вы забываете о нас, как мы забудем о вас. Взамен… — он кивнул в сторону энергетической сферы, — я отдаю вам его. Немедленно отключаю от систем. Живого. Пусть даже в его… текущем состоянии. И открываю для вас стабилизированный, безопасный портал прямиком в ваш мир. В вашу квартиру. В вашу жизнь.

Слова висели в воздухе, тяжёлые и соблазнительные, как спелые, отравленные плоды.

— Всё, чего вы хотели с самого первого дня, — продолжил он, понизив голос до доверительного шёпота. — Ваш путь домой. И ваш… питомец. Целый и невредимый. Ну, почти. Вам не нужно больше бежать, прятаться, бороться. Вы выиграли, Снежана. Вы доказали свою стойкость. Теперь возьмите свой приз и исчезните. Пока ещё не слишком поздно.

Он отступил на шаг, давая мне прочесть текст. Слова плыли перед глазами: «…без права на возвращение…», «…полное стирание из архивов…», «…обязательство не распространять информацию…». А внизу — место для подписи, сияющее золотой точкой. И крошечная, изящная снежинка — логотип Морозуса.

Искушение было чудовищным. Оно обволакивало разум, как тёплый, густой сироп. Дом. Кот. Знакомые стены. Ипотека, которая казалась сейчас не проклятием, а благословением нормальности. И Хома. Живой. Рядом. Всё, о чём я молилась в первые дни отчаяния. Всё, ради чего начала этот безумный путь.

Я машинально протянула руку к сияющей точке. Пальцы дрожали.

И тут мой взгляд упал на Хому. Не на цифры на экране, не на светящиеся струйки, а на него. На его крошечную, безвольную лапку, которая вдруг дёрнулась. Слабо. Почти незаметно. Как последняя искра в угасающем костре.

И в этот миг до меня донеслось нечто. Не голос. Не мысль. Слабое, едва уловимое колебание в самой ткани воздуха. Не боль. Не страх.Стыд.Чистый, беспримесный, детский стыд за свою слабость. За то, что не смог удержаться. За то, что позволил себя использовать. Это был не сознательный сигнал. Это был последний, инстинктивный выдох его угасающей сущности.

Моя рука замерла в сантиметре от голограммы.

Морозус наблюдал. В его взгляде не было нетерпения. Была уверенность хирурга, который знает, что анестезия вот-вот подействует.

— Он ведь и сам хотел, чтобы вы вернулись, не так ли? — тихо сказал он, как будто читая мои мысли. — Это была его изначальная функция — помочь вам. Выполните её. Возьмите его и идите домой. Это будет… красивым завершением истории.

Дом. Хома. Красивое завершение.

Слова звенели в ушах, смешиваясь с гулом машин и призрачным эхом того самого стыда. Передо мной раздваивались реальности. В одной — я сжимаю в руке тёплый, дышащий комочек шерсти и делаю шаг в сияющий портал навстречу старой жизни. В другой — я отворачиваюсь от этого сияния, оставаясь в холодном, враждебном мире, с бандой изгоев и призраком друга.

Я не знала, что выбрать. Разум кричал одно. Израненное, уставшее сердце — другое. А где-то в глубине души, под всеми слоями страха и тоски, шевелилось что-то третье. Что-то упрямое и несогласное на капитуляцию, даже разумную. Что-то, что помнило гнома, залитого слезами смеха. Помнило фею с пирогом. Помнило слова Вольфа о чае и снеге.

Рука так и не опустилась. Она зависла в воздухе, дрожа. Голова была пуста от мыслей, заполнена лишь белым шумом выбора, который нельзя было сделать.

Морозус видел моё смятение. Уголок его рта дрогнул — не улыбкой, а едва уловимым признаком того, что процесс идёт по плану. Он давил не силой. Он давил логикой. И соблазном. И это было в тысячу раз страшнее.

Я стояла на краю. И падение в любую сторону казалось гибелью.