Снегурка и контракт на чудо

Глава 9. Портрет целевой аудитории

Дверь появилась на следующий день, как и обещал Вольф. Не красивая, но невероятно тяжелая, из тёмного, испещрённого сучками дерева, с железными скобами и засовом, который двигался с таким скрежетом, будто запирал не кладовку, а собственные грехи. На двери не было ни номера, ни вывески. Только на уровне его глаз — не моего роста — кто-то выжег три пересекающиеся линии, похожие на то ли птичий след, то ли древнюю руну «не трогать».

— Знак, — пояснил Вольф, отходя и вытирая пот со лба ладонью. — Кто знает — тот поймёт. Остальные пройдут мимо.

Он задержался на пороге, понюхал воздух внутри — теперь пахло пылью, деревом и слабым запахом зелёного фосфоресцирующего стекла — и бросил через плечо:

— Чай. Не забывай.

И исчез.

Мы сидели в нашем новом «офисе» и ждали. Первый день. Я пыталась придать помещению хоть какой-то вид уюта: вытерла полки, поставила на одну из них найденную банку из-под зелий, в которую Грум, хмыкнув, воткнул пару увядающих, но пахнущих землёй полевых цветов. Хома занимал стратегическую позицию на верхней полке, откуда мог обозревать всё пространство и комментировать происходящее.

— Так. Прошло два часа. Наш валовый нематериальный продукт равен нулю. Энергозатраты на поддержание дыхания и надежды — колоссальны. Я начинаю задумываться о карьере в цирке.

— Заткнись, — прошептала я, прислушиваясь к каждому шороху за дверью. — Они придут.

— Кто? Должники? Налоговая? Психиатрический патруль?

Но первым пришёл не кто-то из перечисленных. Первой пришла тишина. Гулкая, давящая, полная ожидания. К концу второго дня я готова была признать поражение. Мы сидели в каменной скорлупе, тратя время, которого у нас было всего семь циклов. Отчаяние начало медленно и верно заполнять комнату, вытесняя воздух.

А потом, на третий день, скрипнула дверь.

Она открылась всего на пару сантиметров, и в щель просунулась… рука. Нет, не рука. Крыло. Нет, не крыло. Нечто, похожее на изящную, слишком хрупкую веточку, покрытую не то пыльцой, не то блёстками. Оно дрожало.

— Здесь… принимают? — донесся из-за двери голосок, тонкий, как комариный писк.

Я выпрямилась так резко, что чуть не свалила табурет.

— Да! Да, входите, пожалуйста.

Дверь открылась ещё немного, и внутрь впорхнуло существо. Фея. Но не та, что с открыток — не сияющая красавица с волшебной палочкой. Она была ростом с подростка, одета в потрёпанную, выцветшую униформу кассира какого-то магического магазина. Её крылья, похожие на крылья стрекозы, были перепончатыми и полупрозрачными, но по краям шла жёлтая, нездоровая кайма, а на одной зияла небольшая дыра. Она не летала. Она стояла, съёжившись, и её огромные, миндалевидные глаза смотрели на меня с таким немым страданием, что у меня ёкнуло сердце.

— Садитесь, — предложила я, указывая на единственную табуретку.

Она не села. Она прошептала:

— Я… я не знаю, что со мной. У меня всё есть. Работа стабильная. Пенсионный кристалл начисляют. Но я… я не могу больше. Я выдаю сдачи, а у меня руки трясутся. Я вижу магические коды товаров, а они плывут перед глазами. Мне снится, что я застряла в кассовом аппарате навсегда. Врач из Гильдии прописал мне капли для ауры. Они не помогают. Я слышала… в Туманах говорят, тут можно… поговорить?

Она говорила, не переводя дыхания, и в конце её голос сорвался на тихий, надрывный визг. Выгорание. Самый настоящий профессиональный выгорание у феи-кассирши.

Я обменялась взглядом с Хомой. Он смотрел на фею, и его усы подрагивали.

— Глубокая эмоциональная эрозия. Фоновая тоска, замешанная на страхе. Стандартный случай для местных. Но… искренний.

— Можно поговорить, — мягко сказала я. — А как вас зовут?

— Лили, — прошептала она.

— Лили, вы любите свою работу?

Она заморгала, и с её ресниц осыпалась мелкая серебристая пыль.

— Я… я должна её любить. Это престижно. Магический супермаркет «Арканум-Март». У нас скидки для сотрудников.

— Это не то же самое, — сказала я и, не думая, спросила: — А что вы любили делать, когда были маленькой? До кассового аппарата?

Лили замерла. Её крылья дрогнули.

— Я… я собирала росу. На паутинках. Каждое утро. Она переливалась… и я пела. Просто так. Никто не оценивал. Никто не ставил KPI по каплям.

Она произнесла это с такой тоской, что в воздухе будто запахло утренней травой. Я закрыла глаза, и сама представила это: тишину, прохладу, паутинку, усыпанную бриллиантами. И желание поделиться этой красотой.

— Хома, — мысленно прошептала я. — Дай ей чуть-чуть этого. Только чуть-чуть.

Хома, сидевший на полке, тихо чихнул. Негромко, как вздох. «Пффф-х».

Лили вздрогнула. Её крылья расправились на миллиметр, и по ним пробежала едва уловимая радужная рябь, как по поверхности мыльного пузыря. Она подняла руку и посмотрела на свою ладонь, будто впервые видя её.

— Ой, — сказала она просто. — Тёпло.

Она просидела ещё десять минут, почти не говоря. Просто дышала. Потом встала.

— Мне… мне нужно идти. Смена начинается. — Она порылась в крошечной сумочке и вытащила не монету, а аккуратно завёрнутый в листок пирожок.

— Это… я сама пекла. С ягодами. В качестве… — она запнулась, не зная, как назвать оплату.

— В качестве благодарности, — подсказала я, принимая пирожок. Он был ещё тёплым и пах летом. — Возвращайтесь, если станет тяжело.

Она кивнула и выпорхнула за дверь, но теперь её полёт был чуть увереннее, а дыра на крыле, мне показалось, слегка затянулась перламутровой плёнкой.

— Энергозатраты минимальны. Эффект — временный, но положительный. Пищевая ценность пирожка — умеренная. Считаю операцию условно рентабельной, — подвёл итог Хома.

Я отломила кусочек пирожка. На вкус он был как детство.

Вторым пришёл тролль. Он не стучал. Он просто упёрся лбом в дверь, и та со скрипом поддалась. Его имя было Борк. Он был строителем — вернее, архитектором подземных коммуникаций. Огромный, с кожей, похожей на гранит, и глазами, как два потушенных угля. Он сел на пол (табуретка бы его не выдержала) и уставился в стену.

— Не могу творить, — прохрипел он. — Раньше я чувствовал камень. Знавал его душу. Теперь… теперь я вижу только сметы, техзадания, нормы прокладки магических кабелей. Я проектирую идеальные туннели. Скучные. Мёртвые. Меня тошнит от перфекционизма.

Он говорил о творческом кризисе, но звучало это как диагноз смертельной болезни. Я спросила, когда он в последний раз что-то ломал. Не строил, а ломал. Ради удовольствия.

Борк посмотрел на меня, будто я предложила ему сжечь Гильдию архитекторов.

— Ломал?

— Да. Рушил. Чтобы почувствовать вес, грохот, мощь. Не ради результата. Ради процесса.

Он долго молчал. Потом поднял свою кулачищу размером с мою голову и медленно, задумчиво сжал её. Костяшки хрустнули, как ломающаяся скала.

— Давно, — сказал он наконец. — Очень давно.

— Этот клиент сложнее,— мысленно предупредил Хома. — Его блокировка не эмоциональная, а экзистенциальная. Требуется более мощный импульс.

Я задумалась. Вспомнила, как в детстве, на даче, разбирала старую печь из кирпича. Как было азартно выковыривать раствор, как гудел кирпич, падая на землю, и как потом, в облаке пыли, я чувствовала себя повелителем руин. Я отдала это воспоминание. Не радость, а дикую, первобытную свободу разрушения как акта творения.

Хома чихнул. На этот раз чих был глухим, низким, как отдалённый обвал.

Борк вздрогнул. Его каменные пальцы непроизвольно сжались, и кусок глиняной штукатурки откололся от стены и рассыпался у него в руке. Он посмотрел на мелкие осколки, потом на свою ладонь. И вдруг… усмехнулся. Зубы у него были жёлтые и мощные, как у экскаватора.

— Хм, — произнёс он. — Давненько я штукатурку не давил.

Он ушёл, оставив на полу мешочек с какими-то блестящими гайками и болтами. «Для двери. Если что — починишь». И пару идеально ровных, прохладных каменных кубов. «Сувениры».

Третьим, уже под вечер, пришёл молодой маг. Он постучал вежливо, вошёл нервно и сразу начал оправдываться:

— Меня зовут Элвин. Я не псих, честно. У меня всё хорошо. Отличное образование, стабильная работа в отделе левитации мелких бытовых предметов. Но… — он понизил голос, — я разучился удивляться. Вообще. Всё объяснимо. Всё по учебнику. Даже случайные сбои в заклинаниях вписаны в статистические отклонения. Я читаю предсказания, и они сбываются с погрешностью в ноль целых три десятых процента. Это ужасно. Мир стал плоским. Прозрачным. Скучным.

Он выглядел искренне несчастным. Я спросила, когда он в последний раз смотрел на что-то просто так, не пытаясь проанализировать магическую составляющую.

Он задумался. Потом признался, что не помнит.

— Попробуйте сейчас, — предложила я. — Посмотрите на этот осколок. — Я указала на зелёное фосфоресцирующее стекло.

— Это обсидиан, настоянный на фосфоре, — автоматически отчеканил он. — Типичный брак при варке зелий ясновидения. Индекс преломления…

— Не надо индекса, — перебила я. — Просто посмотрите. Как будто вам пять лет, и вы впервые видите светлячка.

Он скептически хмыкнул, но посмотрел. Уставился. А я в это время вспоминала свой первый новогодний шар — как я, маленькая, смотрела на него, и он казался мне целой вселенной, полной тайны. Хома, поймав образ, чихнул легко, почти неслышно.

Элвин моргнул. Потом наклонился ближе к стеклу.

— Странно, — прошептал он. — Оно… пульсирует. Неритмично. И внутри, кажется, есть трещинка в форме… дракона? Или это мне кажется?

— Может, и кажется, — сказала я. — А может, и нет. Разве не интересно не знать наверняка?

Он ушёл, оставив взамен несколько полезных советов по маскировке магических всплесков (как раз то, что нам могло пригодиться) и карту района с отметками патрулей Гильдии.

Когда дверь закрылась за ним, в каморке воцарилась тишина. На полке лежал пирожок, на полу — гайки и каменные кубики. В воздухе витали отголоски трёх разных историй, трёх видов боли, которую нельзя было измерить в кронах.

Я села на табуретку. Было странно. Не опустошающе, как после сеанса с Грумом. Скорее… тепло. Как будто я не отдавала, а получала. Через них.

— Интересное наблюдение, — произнёс Хома. Он слез с полки и устроился у меня на коленях. — Энергообмен не линеен. Ты отдаёшь искру воспоминания. Они отдают искру своей нынешней, живой реакции — удивления, облегчения, простой человеческой… благодарности. Это… питательно. Неожиданно питательно.

Он был прав. Его шёрстка казалась гуще, а глаза блестели чуть ярче.

— Значит, это работает? — спросила я, гладя его по голове.

— Работает? — он мысленно фыркнул, но без злобы. — Мы устроили лавочку по производству эмоциональных костылей в мире, где всем прописали железные ноги. Мы нарушаем около двенадцати статей магического кодекса. К нам может в любой момент вломиться проверка. А наш охранник интересуется, почему трава зелёная. Да, Снежана, это определённо что-то. Назовём это «работой».

За дверью сгущались сумерки Туманов. Где-то там были Лили, Борк и Элвин. У каждого свои проблемы, своя жизнь. Но сегодня, на несколько минут, они нашли место, где можно было просто быть сломанным. И это было нашим первым, крошечным, нерентабельным чудом.

Я отломила ещё кусочек пирожка и разделила с Хомой. Он был сладким и чуть горчил лесными ягодами. На вкус — как первая, зыбкая, но настоящая победа.