Снегурка и контракт на чудо

Глава 6. Кровь с молоком, или Гномья тоска

Тень оказалась кобольдом. Его кожа напоминала потрескавшуюся глиняную кружку, а огромные уши нервно подрагивали, словно ловя на частоте нашего страха звук прибыли. Жёлтые глаза упёрлись не в меня — в Хому. В них был холодный, практический интерес, как у оценщика лома, рассматривающего необычную, но вероятно, бесполезную деталь.

— Лицензия на фауну? — скрипел он, вытягивая морщинистую шею.

Я полезла в карман. Пальцы наткнулись на что-то липкое — след от какой-то светящейся слизи со свалки. С отвращением вытащила визу Фэриана.

— Временный статус. «Омега-Икс».

Кобольд взял карту не рукой — из его рукава выскользнуло нечто вроде хитинового щупальца, липкого и холодного. Он сунул карту в то, что я с ужасом приняла за рот. Раздался звук сканера. Карту выплюнули обратно в мою ладонь, теперь она была мокрой и пахла старой рыбой.

— М-да. Виза есть, — процедил он. — А на зверька? «Омега-Икс» — это про тебя и твою одёжку. Пушистое — это уже подкатегория «Малые магоносители». Штраф — пятьсот. Или животное изымается для определения энергоемкости.

У меня в животе всё сжалось в ледяной ком. Хома на плече не шелохнулся, но я почувствовала, как его крохотные коготки впились мне в кожу так, что стало больно.

— Он не магоноситель, — голос мой прозвучал тоньше, чем хотелось. — Он… для психологической разгрузки. По регламенту межвидовой адаптации, пункт… — Я замолчала, поняв, что выдумываю на пустом месте. Воздух здесь был густым и тяжёлым, пах пылью и озоном от чьих-то дешёвых чар.

Кобольд смотрел на меня так, будто наблюдал, как ожившая кукла пытается цитировать уголовный кодекс.

— Брешешь, — беззлобно констатировал он. — Но раз виза от Фэриана… Значит, ты ему пока нужна. Живи. — Он мотнул головой в сторону чёрного провала ниши 13. — Твоя нора. Аренда — двадцать крон. Вода — пять. Тишина после десятого звонка — десять крон. Оплата вперёд.

В кармане звенящая пустота. Только камень, липкая карта и брелок.

— Денег нет, — сказала я, и это прозвучало как приговор самому себе.

Жёлтые глаза сузились. Он что-то быстро соображал, щёлкал языком, будто складывая в уме столбики из моего безденежья и возможных хлопот с эльфом-следователем.

— Тогда катись. В стоки. Там бесплатно. И ароматно.

Он уже разворачивался, чтобы уползти в свою нору, как у меня в голове, поверх шума в ушах, возник голос Хомы. Не просто усталый, а какой-то… плоский. Как будто он экономил каждую мысленную калорию.

Спроси, принимает ли он альтернативные активы. Нематериальные.

— Подождите! — крикнула я ему в спину, и от собственного голоса вздрогнула. — А… вы бартер принимаете? Не вещами. Знаниями, например?

Он обернулся. Во взгляде вспыхнул быстрый, как щелчок зажигалки, огонёк.

— Знания? Ты карты сокровищ знаешь? Рецепт эликсира бессмертия?

— Нет, — призналась я, чувствуя, как жар поднимается к щекам. — Я… я знаю, как мероприятие организовать. Праздник.

Он фыркнул — звук, похожий на лопнувший пузырь.

— Праздники нам сверху спускают. По графику. Следующий — «День Повышения Магической Грамотности». Всё по смете. Неинтересно.

Занавеска из грязной шкуры захлопнулась за ним. Мы остались одни в тупике. Ветер гулял между стенами, и казалось, он выл не просто так, а вытягивал из меня последние остатки тепла. Я прислонилась лбом к холодному камню. Всё. Просто пустота и холод. Где-то там, наверху, сиял неоновый ад Арканум-Града, а здесь, в его подбрюшье, пахло тленом и отчаянием. И я была его частью.

— В сказках, — мысленно произнёс Хома, и его «голос» был похож на скрип несмазанной двери, — в такие моменты появляется добрая фея.

— А в жизни появляется кобольд и предлагает ночевать в канализации, — огрызнулась я, но без злости. Какая-то апатия растекалась по конечностям.

— Канализация, — задумчиво повторил он. — Там может быть сыро. И… энергетически нестабильно. Твоя биомасса может простудиться. Моя — получить неконтролируемый всплеск от соседства с эмоциональными стоками. Рискованно.

— То есть?

— То есть ищи крышу. Любым способом.

Мы поплелись назад. Я не искала вывеску — я просто шла, уворачиваясь от струек какого-то едкого дыма, выбивавшегося из решётки в стене. В глазах плавали зелёные круги от усталости. И тут я увидела дверь. Не увидела — наткнулась на неё плечом. Дерево, обитое железом, потертым до блеска в одном месте, будто об него долго терлись спиной. Над ней висела дощечка. Кто-то выжег на ней буквы, и сделал это криво, будто писал левой рукой в полной темноте: «Ночлег. Без вопросов».

Без вопросов. Это звучало как музыка.

Я толкнула дверь. Она поддалась с таким скрипом, что, казалось, разбудит весь квартал.

Внутри было тесно, темно и… тихо. Не благородной тишиной, а глухой, как в забитом вагоне. Воздух пах не просто дымом и пивом — пахло пылью на давно не стиранных портьерах, кислым хлебом и чем-то ещё, пряным и горьким, что щекотало ноздри. Мои глаза привыкали к полумраку, и я разглядела за стойкой гнома.

Он был не похож на гномов из книжек. Никакой роскошной бороды, никаких сверкающих глаз под мохнатыми бровями. Он был гладко выбрит, и лицо его напоминало старый, измятый пергамент, на котором жизнь что-то писала, а потом в ярости зачеркивала. Он не делал ничего. Просто сидел, уставившись в стену перед собой, и в руках его лежали не монеты, а какие-то однородные металлические пластинки. Он перебирал их пальцами — не считал, а просто водил по гладкой поверхности, будто это были чётки, от которых уже не было спасения.

— Есть комната? — спросила я, и мой голос прозвучал громко и неуместно, как хлопок в библиотеке.

Он медленно, с трудом, словно его шея заржавела, повернул голову. Взгляд скользнул по мне, по хомяку, вернулся к моему лицу. В его глазах не было ни интереса, ни раздражения. Было ничего. Такая пустота, что мне стало не по себе, а потом я начала беситься. Чёрт возьми, да я сама на дне! Мне не до ваших вековых скорбей!

— Сто крон. Ночь. Залог — двести, — сказал он голосом, который звучал так, будто годами не использовался по назначению. — Оплата вперед. Правила на стене.

Я посмотрела на стену. Там висел пожелтевший лист, испещренный микроскопическим почерком. Я разобрала только «…ответственность за нарушение магического баланса…» и «…утилизация отходов жизнедеятельности за счёт постояльца…». У меня заныло в висках.

— У меня нет крон, — сказала я уже в который раз за этот вечер, и это начало звучать как моя личная, дурацкая мантра.

— Тогда нет комнаты, — он стал поворачиваться назад, к своей стене, к своим пластинкам. Разговор окончен.

Но я не ушла. Я стояла и смотрела на него. На согнутую, будто под невидимым грузом, спину. На руки, которые бесцельно гладили металл. Он был похож на автомат, который когда-то выдавал счастье, а теперь только тикал в пустоту, потому что его забыли выключить. И эта пустота была заразной. Я чувствовала, как она подбирается и ко мне, холодными щупальцами.

—Он выгорел,—мысленно сказал Хома, и в его «голосе» не было даже привычной иронии.Полный эмоциональный нуль. Как глубокая шахта, из которой вывезли всю руду и бросили.

И тут меня дёрнуло. Не озарение. Скорее, отчаяние, принявшее форму безумной идеи. Рот открылся раньше, чем мозг успел её обдумать.

— А если я предложу другой залог? — выпалила я.

Он даже не повернулся.

— Только кроны. Или ликвидные артефакты с печатью гильдии.

— Не артефакт. Нечто… что не имеет цены. Поэтому и ценно.

Он замолчал. Затем очень медленно, с глухим скрипом позвонков, развернулся ко мне. Его взгляд был тяжёл, как гиря.

Я глотнула. Посмотрела на Хому. Он сидел, свернувшись, и смотрел на гнома своими чёрными, не отражающими свет бусинками. И едва заметно кивнул.

— Например… тридцать секунд чистого, детского смеха, — прошептала я. — Не из бутылки. Не по рецепту. Настоящего. В обмен на ночь. Без залога.

Воцарилась тишина. Только где-то капала вода, отсчитывая секунды моего позора. Гном смотрел на меня. Его каменное лицо не дрогнуло. Но в глубине глаз, в этих двух колодцах беспросветной тьмы, что-то шевельнулось. Не надежда. Голод. Древний, первобытный, как жажда в пустыне.

— Ты… с цепи сорвалась? — хрипло спросил он. Но не чтобы оскорбить. А чтобы убедиться. Что это не галлюцинация.

— Нет. — Я сделала шаг к стойке, мой сапог с противным чмоком отлип от липкого пола. — У меня правда ничего нет. Но я чувствую… вам это нужно. Сильнее, чем мне — крыша.

Он молчал. Его пальцы сжали металлическую пластину так, что костяшки побелели. Он боролся. Не с доверием — с самим понятием такого обмена. Это ломало все его алгоритмы.

— И как… — он кашлянул, будто слово застряло комком в горле. — Как ты это сделаешь?

Я не знала. Честно. Я посмотрела на Хому. Он уже сидел, собравшись, его крошечные бока ходили ходуном. Я закрыла глаза. Не просто вспоминала. Я пыталасьнырнутьтуда. В тот день, в лес, мне пять лет. Не просто картинку: жёлтые листья. А ощущение: холодный, колкий воздух, ворвавшийся в лёгкие, запах прелой листвы и грибов, солнце, пробивающееся сквозь ветки пятнами на руке, и этот смех — не от шутки, а от бега, от скорости, от того, что мир огромен, а ты в нём — быстрая, маленькая, счастливая точка.

Я не знала, что делаю. Просто отдавала это. Всё, что осталось.

Хома чихнул.

Это был не «пфф». Это был звук, похожий на то, как лопается мыльный пузырь, полный света. Тёплый, пушистый комок невидимой энергии вырвался от него и поплыл через стойку.

Гном ахнул. Буквально. Его тело дёрнулось, будто от удара током. Он откинулся на спинку стула, и стул жалобно заскрипел. Глаза округлились, в них отразился немой ужас. А потом… Потом его губы задрожали. Из груди вырвался странный звук — не смех, а скорее стон, хриплый и надломленный. Потом ещё. И ещё. А потом его накрыло.

Он захохотал.

Это не был весёлый смех. Это был смех-прорыв. Смех-катарсис. Он смеялся, давясь, фыркая, и слёзы текли у него по щекам не тонкими струйками, а целыми потоками, оставляя блестящие дорожки на пыльной коже. Он смеялся, хватая ртом воздух, и в этом смехе было всё: и боль, и облегчение, и дикий, животный восторг от того, что внутри ещё что-то может так болеть и так радоваться.

Это длилось не тридцать секунд. Это длилось целую вечность. Или одно мгновение. Время споткнулось и упало.

Потом смех стих, перешёл в прерывистые всхлипы, а затем и в тишину. Громкую, звенящую. Гном сидел, опустив голову в ладони, и могучие плечи его всё ещё вздрагивали.

Я стояла, не дыша. На мне не было сухой нитки — от страха, от холода, от этого чудовищного, интимного зрелища. Я чувствовала странную пустоту в груди, будто отдала ему не воспоминание, а кусок собственного лёгкого.

Он поднял голову. Лицо было опустошённым, мокрым, красным. Как после бури. Он не смотрел на меня. Просто протянул руку, нащупал под стойкой огромный железный ключ и швырнул его на дерево между нами. Звякнуло громко.

— Вторая дверь. Налево, — прохрипел он. Голос был совершенно другим — севшим, живым. — Утром… будет похлёбка. Простая. Без… доплат.

— Спасибо, — выдохнула я, беря ключ. Он был ледяным и невероятно тяжёлым.

— Не… — он мотнул головой, отвернулся, снова уставившись в свою стену. Но теперь он не был похож на автомат. Он был похож на человека, который только что проснулся после долгого сна и не понимает, где находится. — Просто уйди. Пока я не начал думать, как это посчитать в кронах.

Мы пошли по тёмному коридору. Пахло сыростью и мышами. Я шаталась.

— Ты… в порядке? — мысленно спросил Хома. Его голос звучал приглушённо, но в нём была какая-то новая, дрожащая нота.

— Не знаю. А ты? Тебе… хватило?

Он помолчал.

— Это было… интенсивно. Как будто я съел не порцию, а целый пир. Очень… яркий пир. Спасибо.

Мы вошли в комнату. Койка, табурет, луна в крошечное зарешеченное окно. Дворец, по сравнению с нишей 13.

Я рухнула на жёсткий матрас, не раздеваясь. Хома устроился в ногах, свернувшись калачиком. Тело горело, а внутри была ледяная, звенящая пустота.

Внизу, в зале, гном не считал пластинки. Он сидел, положив голову на стойку, и смотрел в темноту. И по его щеке, смешиваясь с остатками старых слёз, медленно ползла новая. Он не улыбался. На его лице было выражение человека, который вдруг вспомнил, что у него когда-то было лицо. И это было страшнее и прекраснее любой улыбки.

А за пределами дома, в сизой мгле Туманов, несколько пар глаз, уловивших странную, немеркантильную вибрацию в магическом эфире, повернулись в сторону гостевого дома. Что-то несанкционированное произошло. А за всё несанкционированное здесь рано или поздно приходилось платить.