Судьба в сугробе

глава 20

Я сидела на стуле в коридоре. И мне хотелось плакать и смеяться . Но не знала отчего. И меня накрыло воспоминание внезапно. Я снова видела тот двор, тот снег и его уезжающую машину. Двигатель урчал так бодро, так готово к дороге, что звук этот резал слух. А внутри у меня всё холодело и каменело. Эта влюбленность… Как же она не вовремя. Она не приведет ни к чему хорошему. Только к боли, которую я уже начала чувствовать — тупую, ноющую, где-то под ребрами.

Он уезжал в свою упорядоченную жизнь, где есть графики, срочные вызовы и, наверное, своя история, о которой я ничего не знаю. А я… я снова оставалась одна. Этот момент прощания, наблюдаемый мной из окна, стал самым горьким отголоском всего праздника. Горше, чем одиночество до его приезда. Потому что теперь я знала, чего лишаюсь.

Я тогда наблюдала, как он, закончив укладываться, похлопал ладонью по крыше своего автомобиля — жест привычный, почти профессиональный. Потом поднял голову. Его взгляд устремился прямо на мое окно. Я инстинктивно рванулась назад, в глубину комнаты, спряталась в полосе тени от шкафа. Не могу. Просто не в силах выйти и помахать, как машут милым, но чужим людям. Потому что я чувствовала себя не милым человеком, а полной дурой, которая с головой нырнула в историю без будущего.

Он сел в машину, захлопнул дверцу. Тишина во дворе стала абсолютной. И тут же в моей руке вздрогнул и загудел телефон. Сообщение: «Выезжаю. Еще раз спасибо за всё. И за печенье отдельное спасибо».

Я сжала аппарат так, что на экране, казалось, должны были пойти трещины. Нужно ответить. Что-то простое, ничего не значащее. «Береги себя. Дороги скользкие». Отправила. Без смайликов, без многоточий. Сухо. Как официальная справка. Так было безопасно.

Машина тронулась, оставив на идеальном белом снегу два черных, уродливых следа. Я не отрывалась от окна, пока задние фонари не превратились в две расплывчатые красные точки, а затем и вовсе не растаяли в белой дымке зимнего дня. В доме воцарилась тишина. Та самая, на которую он жаловался вчера вечером. Только теперь она была настоящей. Она висела в воздухе густым, почти осязаемым пологом, давила на уши, на грудную клетку. Казалось, даже часы на стене перестали тикать.

Мне нужно было бежать. Сейчас же. Я действовала на автомате, сгребая вещи в сумку с бешеной скоростью. Каждая мелочь в этой комнате — пыльная мягкая игрушка с детства, потрепанный томик стихов — теперь смотрела на меня как молчаливый свидетель моего позорного отступления. Я запихнула все внутрь, не разбирая, и почти выскочила из дома, захлопнув дверь. Мне казалось, я слышу, как в опустевших комнатах эхо — отголоски — нашего смеха. Но это, конечно, была просто игра воображения.

Дорога обратно в город стала пыткой. Я то и дело ловила себя на том, что глаза сами ищут в зеркале заднего вида знакомый силуэт. Конечно, его там не было. Только ослепительная белизна и чужие машины, несущиеся по своим важным делам. Включила радио — каждая песня казалась написана про нас. Про мимолетность, про зиму, про расставание. Я выключила. В тишине было не лучше, но хоть не так издевательски… Я вышла из машины. Воздух был холодным и острым. Я сделала несколько шагов по свежевыпавшему снегу, глубоко дыша. И тут нога, поехала. Я описала в воздухе нелепую дугу, похожую на падающую снежинку, и шлепнулась в пушистый, по-новогоднему глубокий сугроб.

И все. Это было последней каплей. Я не стала сразу вставать. Я сидела в этом сугробе, холодный снег забивался за воротник, а по щекам текли горячие, предательские слезы. Я плакала. Тихо, по-девичьи всхлипывая, вытирая лицо рукавом дубленки. Плакала от глупости ситуации, от собственной сентиментальности, от того, что все могло сложиться иначе, а я была слишком труслива, чтобы сказать хоть слово. От того, что Новый год уже почти на носу, а я сижу в сугробе одна, как брошенный ребенком снеговик.

Меня спасли дикие вопли соседского мальчишки, который выгуливал собаку и с интересом наблюдал за моим представлением. «Тетя, вы застряли?» — прокричал он. Пришлось вставать, отряхиваться и, краснея от стыда, брести обратно, в свое тихое, пустое царство.

Дома первым делом позвонила Кате, сестре.

— Я в городе. Приезжай, — сказала я голосом, в котором еще дрожали слезы.

— Что случилось? — мгновенно насторожилась она.

— Упала в сугроб. И плакала. Как идиотка.

Катя рассмеялась, но не зло, а как-то по-доброму, облегченно.

— Вот и славно. Держись, выдвигаюсь. Через час буду. Готовь чай, а лучше что покрепче.

Час. У меня был час, чтобы прийти в себя. Я приняла горячий душ, смывая с себя и холод, и следы малодушия. Надела самый уютный, толстый свитер. Решила приготовить ужин. Действия успокаивали. Я нарезала овощи для салата, грела на сковороде курицу. Запахи еды, привычные звуки кухни — все это понемногу возвращало меня к реальности. Глупая, конечно, история. Сейчас приедет Катя, мы все обсудим, посмеемся, и жизнь пойдет своим чередом. Без Дятловых. Без нелепых надежд.

Раздался звонок в домофон. Ровно через час. Точно Катя.

— Открываю! — крикнула я в трубку, даже не спросив, кто там, и нажала кнопку.

Я вытерла руки, поправила волосы и пошла открывать дверь, уже представляя, как мы обнимемся на пороге. Я откинула защелку, потянула дверь на себя, и на пороге...

На пороге стоял не Дятлов. Совсем не Дятлов. На пороге стоял Алексей. В той же куртке, в которой уезжал. Щеки раскраснены от мороза, в руках — огромный, нелепый, роскошный букет из алых роз, еловых веток и каких-то серебристых шариков. Он смотрел на меня широко открытыми глазами, в которых читался такой же шок, как и в моих.

Мы молчали, кажется, целую вечность. Я обводила взглядом его, букет, снова его.

— Я... — начал он и сглотнул. — Я не туда заехал? Я искал соседний подъезд... к старому другу... — он говорил явную чушь, путаясь и краснея еще сильнее.

А потом его взгляд упал на меня, на мой дурацкий олененок на свитере, на мои распущенные волосы, и что-то в его лице дрогнуло. Паника сменилась чем-то другим. Нежностью? Растерянностью?

— Хотя нет, — тихо сказал он, и голос его стал тверже. — Я именно туда заехал. Куда и хотел.

Он протянул мне букет. Я машинально взяла его. Колючки елки укололи палец.

— Что... что ты здесь делаешь? — прошептала я. — Не понимаю

— Я кое что забыл, сказать, — кивнул он, не отрывая от меня глаз. — Работа , как оказалось бвл предлог чтоб я уехал. А потом я Доехал до первого магазина с цветами. Потом до первого винного. Потом просто кружил по городу, пытаясь найти в себе храбрости. И вот я нашел только сейчас, когда я увидел тебя в дверях.

Мы стояли так в проеме, из-за него тянуло холодом, а от меня — запахом жареной курицы и тепла.

— Я хотел сказать тебе раньше, — продолжил он, слова лились теперь быстрее, путаясь. — Там, за кофе... за нашими посиделками . Мне нужно было спросить. Не хватило духа. А потом, буду жалеть об этом каждый следующий Новый год. Вика, я... я не могу тебя отпустить просто так.