Теорема страсти

Нежность – это укрощенная страсть

Андрей присел на стул. Столько мыслей в голове, от которых раскалывалась голова надвое, а руки непослушно тряслись.

Он винил себя во всем – и в особенности, что считал, что жизнь бесконечна. А она вот, совсем на волоске. Его любимая женщина сейчас лежит в реанимации в ужасном состоянии. Он на секунду представил, что ее нет. И что тогда ему делать на этом свете? Жить ради сына? Это ведь будет не жизнь, а существование…

Впрочем, последние шесть лет так и было, он катился по инерции непонятно куда. В пропасть? Возможно. Просто, когда катишься и тебе все равно: руки уже опустились, скорость жизни с каждым годом увеличивается, появляется чувство большего ускорения, а остановить всю эту машину жизни и вернуть в прежнее русло практически невозможно.

Шесть лет назад Андрей думал, что сможет забыть Викторию, поэтому и отказался от нее. По этой же причине и тест ДНК не сделал. Чтобы не корить себя тем, что где-то на свете живет его дочь, а ему все равно, где она и с кем. А так… была женщина, расстались. Все. Ее надо забыть и жить дальше…

Только он не смог. Ни забыть, ни жить. Да и вырвать свою единственную любовь из сердца тоже, как бы ему ни хотелось. Виктория все равно существовала в его мире, приходила во снах, звала за собой, целовала в губы, просила снова ворваться в его жизнь.

Не получилось у него это шесть лет назад, не получится и сейчас. У них общий сын, от которого он никогда не откажется. Тогда зачем себя мучить? Никто не знает о его связи с Амелией. Самой Амелии уже нет на свете, и она тоже никому ничего не расскажет.

А мораль? Да к черту эту моральную дилемму! Плевать на нее!

Мораль не может быть абсолютной, как законы физики или математики. Мораль всегда привязана или к самому человеку, или к обществу, но абсолютных норм нет! Они всегда относительны, меняются со временем и приспосабливаются к меняющим условиям. Так произошло и с ним. Сейчас он хочет жить, хочет любить и быть любимым. Кто точно знает, в чем предназначение жизни? Когда-то Андрей считал, что главным предназначением человека является познание и деятельность. Он столько лет добивался успеха, дошел, взял эту планку, и что дальше? Счастлив? Нет! Оказывается, смысл жизни в любви? Да, как банально это бы ни звучало, но счастье в этом!

Андрей встал и снова подошел к окну. Краем глаза заметил Романа. Тот никуда не уходил, стоял, опершись на стену, и смотрел в сторону двери в реанимацию.

Хороший все-таки друг у Виктории, верный. Парень взъерошил копну светлых волос. Было видно, что он переживает, хмурится.

Из отделения интенсивной терапии вышел Виктор, Андрей подбежал к нему и стал умолять:

– Пожалуйста, мне надо ее увидеть. Поверь мне, если кто-то и может помочь сейчас успокоить ее, то только я.

Видимо, врач все-таки ему поверил, кивнул и пошел говорить с профессором. Вернулся он быстро.

– Она в сознании, но соображает плохо. Во-первых, скажи ей, что сын с тобой. Мы раз сто уже это говорили, но она спрашивает одно и то же и только о нем.

– Да, я все сделаю, не переживай.

– Если это действительно психологическая травма, то, может, лучше вызвать хорошего психолога? – предположил Виктор.

– Дай мне ее увидеть! – прорычал Андрей.

Когда Андрей зашел в палату и увидел Викторию, он чуть не закричал, а из глаз брызнули слезы. Его любимая женщина выглядела ужасно: серая кожа обтягивала впалые щеки, глаза закрыты, веки дрожат. Виктория очень сильно похудела. Андрей подошел, взял ее руку и поднес к губам, покрывая холодные пальчики поцелуями. Она открыла глаза, и по щекам полились слезы. Виктория пыталась что-то сказать, но разобрать ее речь было сложно.

Он наклонился к ее губам и поцеловал. Как долго он мечтал об этом и не мог себе позволить, но сейчас Андрею было все равно.

– Люблю тебя. Безумно люблю, – зашептал он ей, оторвавшись, и снова припал, целуя щеки, глаза, лоб.

– Никита.

Он наконец-то понял, что она шепчет, погладил ее по щеке и сказал:

– Наш сын дома, с мамой. С ним все хорошо. Ты за него переживала и винила себя, да?

Ее худое лицо исказилось болью, а из глаз опять потекли слезы.

Андрей снова наклонился, поцеловал ее и в губы прошептал:

– Прости меня, пожалуйста, я обвинил тебя, а ты ни в чем не виновата.

Она слегка замотала головой:

– Виновата.

– Все, хватит, родная. Ты сама лучшая мама на свете. А наш малыш просто слишком подвижный и активный. Всякое бывает, я в детстве тоже чуть не утонул и потом бассейна лет десять боялся. Пока не вырос.

Она устало улыбнулась.

– Я умираю?

– Нет. У тебя обезвоживание, но врачи уже сделали все возможное. Ты сейчас быстро пойдешь на поправку. Надо только начать пить воду. Ты хочешь пить?

– Да.

Виктор, наблюдая за этим, налил в стакан воду и передал Андрею.

– Давай. Потихоньку. По глоточку, да?

– А если она не пойдет? – ее голос звучал так же тихо и слабо, но Андрей уже понимал, что она говорит.

– Сейчас пойдет. Ты же уже успокоилась, да? И я рядом. И всегда буду рядом.

Она отпила из стакана и с ожиданием посмотрела на него. Чтобы она не думала о плохом, Андрей снова припал к ее губам.

Как странно, но даже в больнице, в окружении лекарств, от нее пахло тем прекрасным ароматом, который сводил его с ума.

– Если бы ты только знала, как я тебя люблю… – он снова прошептал ей это прямо в губы.

Она не верила. Хмурилась, смотрела в его глаза, пытаясь разглядеть правду, но даже не улыбнулась.

– Не веришь? – Андрей пригладил ее непослушную челку.

Она замотала головой.

– А зря. Это правда.

– Почему? – по слогам, еле слышно прошептала она.

– Почему я не сказал тебе о своей любви?

Она еле заметно кивнула.

– На это есть причина. Я обязательно расскажу тебе, когда ты поправишься. И обещаю, что все будет зависеть от тебя. Как ты решишь – так и будет. Захочешь быть со мной – мы сразу поженимся. Не захочешь, – Андрей дернул плечом, – не знаю, что будет. Я просто очень надеюсь на то, что ты любишь меня так же сильно, как и я.

– Люблю.

Андрей улыбнулся и поднес к ее губам стакан:

– Я знаю. Давай еще глоточек?

В тот момент он не думал о том, что она может принять решение не быть с ним, когда узнает правду.

Эта мысль к нему пришла, когда она уснула, держа его за руку, а он сидел на стуле и рассматривал самое любимое лицо на свете.

У каждого человека своя планка нравственности. Это у него она сейчас прогнулась до земли, а какая она у Виктории? Он не знал этого, но догадывался, что она может быть достаточно высокой.

Но нет, он не будет сейчас гадать.

Что будет – то будет!