Твои условия

Глава 13

Мигель

Сумасшествие — это всегда страшно не только для того, кто сходит с ума, но и для окружающих его людей. Это бессилие. Это отчаяние. Это боль. Это страдания. Это тьма. И ты ведь не можешь этого контролировать. Это просто случается, хочешь ты или нет. Человеческая психика труслива на самом деле, она сразу же впадает именно в безумие, чтобы как-то оправдаться. Но безумие ещё ужаснее. Безумие — это конец борьбы, конец света, вечная мерзлота и темнота. Сумасшествие пугает, очень сильно, но оно, по крайней мере, поддаётся лечению, а вот безумие нет. Безумие — это финальная стадия сумасшествия. Безумие — это полноценный проигрыш самому себе.

Я чувствую себя сумасшедшим. И мне очень страшно, потому что картинки из прошлого наполняют мою голову с каждой минутой всё быстрее и быстрее. Мне хочется остановить это, прекратить, просто сдохнуть, чтобы они закончились. Но я не могу. Теперь на моих плечах лежит огромная ответственность. Любой неверный шаг, одно неверное слово или неверный взгляд потянет за собой близких и любимых мной людей. Понимание этого просто разрывает меня.

Помнить страшные дни, когда я теряю себя и схожу с ума, невыносимо. Мне хочется затихнуть, и я это делаю. Больно от всего на самом деле. Больно даже дышать, потому что теперь знаю, скольких людей я убил просто так. Без повода, но по приказу. Я помню всё, и не удивлён тому, почему я сошёл с ума. Я больше не удивлён тому, почему меня заперли в психушке. Я больше не удивляюсь тому, почему меня боятся. Господи, да я реально опасен и полностью осознаю это. Каждую минуту я балансирую между реальностью и прошлым, в котором всё было совсем безрадостно. Я боюсь и в то же время нахожу в себе силы не поддаться искушению закрыть глаза и полностью отпустить себя в прошлое. Мне нужно цепляться за настоящее. Я должен.

Никому не понять, что я переживаю сейчас. Для них это легко и просто. Это ведь всего лишь воспоминания, но они безумные. Они разрывают меня, а затем я обновляюсь. Снова и снова. И я помню Грега. Помню очень много о нём. Помню, какую ненависть и вынужденную любовь испытывал к нему, так как я всегда был ответственным и предпочитал справедливость. А Грег просто делал то, что хотел. То, что вспыхивало в его безумной голове. А также там был Павел. Малыш, который прятался за мной, был до усрачки напуган, писался от страха и был тем, кем мной манипулировали. Родители ведь приучили меня заботиться о брате и сестре, и я это делал, как старший мальчик в семье. И пусть сестра родилась немного раньше меня, но отец всегда говорил, что я их щит. Я потерял их, но обрёл ещё одного брата. Брата, который, вообще, никогда не знал ни любви, ни ласки, ни семьи. Он видел только няню и безумного отца, который предпочитал издеваться над ним, ломать и подавлять его, подчиняя себе. Но в этом прошлом я любил Павла, он был моей связью с реальностью. Именно Павел помогал мне не сдаться и выжить, не сойти полностью с ума и не отдать себя Грегу, который с каждым днём выдумывал всё более безумные варианты обучения. Он был влюблён, и мне было противно. Уже тогда мне было противно от него, а сейчас тем более.

Святой Михаил. Святой Мика. Так постоянно называл меня Грег после того, как я убивал, только бы он не тронул Павла, мою семью, которая меня бросила. Это сейчас я знаю, что они меня не бросали. Но тогда я думал, что у меня больше никого нет, кроме Павла. А этот малыш страдал. Грег никогда не церемонился с ним. Он бил Павла, лишал еды, осуждал и унижал его. А он был малышом, который имел право писаться от страха или же плакать, или же кричать от ужаса и прятаться. Грег стал полностью безумным именно рядом со мной. Я был его любовью, его будущим, его бессмертием, его сокровищем, его оружием, его любовником, его радостью, его семьёй, его слепым вожделением. Именно в тот период я научился выключать свои эмоции и чувства, чем воспользовался в будущем, только бы не сломаться, только бы не помнить эти долгие дни отчаянного страха и ужаса, крови на руках и слёз от ненависти к себе.

Поправляю манжеты рубашки и делаю глубокий вдох. Я должен идти дальше. Я обязан это сделать, ради своей семьи, а теперь она стала ещё больше. Я чувствую вину за то, что всё это допустил. Не могу нормально дышать от яда воспоминаний. Но я возьму себя в руки.

— Я готова. Нормально? — Раэлия поднимается с дивана и кружится.

Натягиваю на лицо улыбку, глядя на её потрясающее приталенное чёрное платье и туфли на высоких каблуках.

— Ты прекрасна, — шепчу ей.

Она возненавидит меня. У любви тоже есть свой конец.

— Спасибо, ты тоже. Поехали? — весело спрашивает она, но я делаю шаг назад и отрицательно качаю головой.

— Мне очень… очень жаль, но ты остаёшься здесь, — мне с таким трудом удаётся это сказать.

— Что? — Раэлия замирает и резко бледнеет. В её глазах вспыхивает боль.

— Прости меня, но тебе не стоит сегодня идти туда. Дело не в тебе…

— Только не начинай это дерьмо «дело не в тебе, а во мне»! Нет! Ты не можешь вот так отталкивать меня! Чёрт, Михаил! — она толкает меня в грудь, и я делаю шаг назад.

— Прости. Я понимаю, что тебе обидно, и мне очень жаль, — подхожу к ней и пытаюсь обнять её, но Раэлия выворачивается и отходит от меня. — Дело не в нас, дело в том, что происходит. С этим нужно разобраться, и сегодняшний ужин очень важен. Я теперь помню Павла. Помню, как он ревнив и насколько не любит, когда рядом со мной кто-то есть. И если я возьму тебя с собой, то Павел снова подумает, что он мне не нужен. Он так решит, и это окончательно обрубит любую возможность вернуть его домой. Я не могу так рисковать. Но это вовсе не значит, что я тебя не люблю. Я люблю тебя, Раэлия, но сейчас для моей любви не время.

— То есть ты ставишь его возвращение выше, чем наши отношения? — с горечью в голосе шепчет она. — Ты задвигаешь меня в сторону ради него?

— Нет, это не так, — качаю головой. — Это не так. Ты мне дорога, и я…

— Но он дороже, верно? Он дороже, чем я и все мы. Ты просто зациклился на желании вернуть его себе. Павел враг! Он может использовать тебя, но ты закрыл на это глаза и сейчас всё разрушаешь между нами ради грёбаного Павла!

— Прекрати, Раэлия, мне тоже непросто, — прошу её. — Ты даже не понимаешь, насколько мне сложно. Я не могу разорваться на всех. Не могу. И сегодня мне нужно сделать такой выбор. Завтра я сделаю другой. Но я не могу бросить его снова. Не могу спугнуть его, понимаешь?

— Нет, не понимаю. Я больше тебя не понимаю, Михаил. И ты просто глупо сейчас усиливаешь сомнения в своих намерениях. Павел может переманить тебя на свою сторону, а ты ведёшь себя, как доверчивый идиот. Ты…

— Он мой брат! — выкрикиваю я, не сумев вытерпеть этих обвинений. Раэлия ни хрена не понимает, как мне больно и страшно самому, и как я разрываюсь внутри. Она даже подумать об этом не хочет. — А ты обещала, что будешь ждать меня! Ты сказала об этом мне! Выходит, что я не могу доверять тебе, раз ты даже не хочешь дать мне шанс что-то исправить и сделать всё правильно для всех нас! Я ни слова не сказал тебе, когда ты делала то, что хотела! Я поддерживал тебя и мирился со всем! А ты, мать твою, не можешь дать мне возможность вернуть моего брата домой! Хотя бы попробовать, чтобы минимизировать жертвы и найти более безопасный вариант для всех нас!

Раэлия отшатывается и сглатывает, а я мотаю головой, чтобы прекратить слышать голос Грега о том, что я всегда буду опасностью для всех, кроме Фроловых. Меня никто не полюбит, потому что я стал монстром, как он. Я стал им.

— Что вы здесь орёте? — В коридоре появляется хмурый Доминик, а за ним Лейк.

— Ничего, всё в порядке. Мне нужно ехать на ужин, — сухо отвечаю я.

Лейк переводит взгляд на Раэлию, а затем на меня.

— Эм… одному? — с сомнением уточняет она.

— Да, одному. Я поеду туда один. Раэлия остаётся с Лопесами, — отвечаю я.

— Прекрасно! — с ненавистью выплёвывает она. — Теперь мы все, блять, Лопесы, а не твой дом! Видишь, о чём я тебе и говорила? Ты меняешься и не в лучшую сторону. Как тебе можно доверять, если ты уже отстраняешься от всех нас? Ты делаешь ставки на грёбаного Павла, который едва не убил тебя. Это ведь он нанимал Рубенса и других, чтобы запугивать тебя. Это он убил детей в твоей больнице. Но ты, блять, даёшь ему шансы, а нас называешь Лопесами!

— Раэлия, закрой рот, — рявкает на неё Доминик.

— Ну прости, что я Фролов. Прости, что неправильно употребил слово, и оно тебя задело, Раэлия. Прости, что я, блять, грёбаное чудовище с рождения. Прости, блять, за то, что у меня не было ни одного чёртового права голоса в прошлом, и я потерял свою грёбаную память, а теперь она разрывает меня на куски. Прости, что я не тот, кем тебе хотелось бы меня видеть, — шиплю я, выходя из себя. — Прости за то, что даю шанс своему брату, как и ты, дала бы шанс Роко, если бы он оступился. Прости, что хочу вернуть свою семью и как-то найти решение проблемы, которая создалась из-за меня и Грега. Прости, блять, что я выжил и больше не подчиняюсь исключительно твоим желаниям. Прости, что я не Мигель.

Злобно смотрю на неё, а она вскидывает подбородок и фыркает.

— Засунь себе это «прости» в задницу, Михаил. Суть отношений в том, что мы всё проходим вместе. Я ради тебя прошла достаточно херни, чтобы не причинить тебе вред. Я лечусь и призналась в том, что люблю тебя. Но теперь не время для моей любви, вот что я получила. И мне обидно, ясно? Мне безумно обидно, оттого что ты постоянно срываешься на меня! Я молчу и ни черта тебе не говорю, но ты поступаешь хреново! И знаешь, наступит момент, когда я перестану тебя ждать. Я…

— Раэлия, не говори того, о чём потом пожалеешь, — перебивает её Лейк. — Нельзя так делать. Любовь — сложное дерьмо, понятно? Не всегда всё идеально, да и идеально это не для нас. Но Михаил имеет право хотя бы попытаться договориться с Павлом и переманить его на нашу сторону. Он не тупой дурак, Раэлия, и знает, что делает. А тебе следует доверять ему, потому что иначе ни черта не получится.

— Ты ни хрена не понимаешь. И не лезь в мои отношения, разрушай свои, — шипит Раэлия.

— Закрой рот! — выкрикивает Доминик. — Хватит! Прекрати винить всех в том, что это ты злишься и обижаешься! Прекрати скандалить, Раэлия, мы и без того в заднице! Мика будет делать всё для того, чтобы уберечь нас. Он подставляет себя, мать твою. Его едва не убила сыворотка, но он дал нам наводку благодаря тому, что рискнул и позволил себе опять пройти через всё это дерьмо. И да, он это делает ради тебя, ради вас двоих, а уже потом ради нас. Если ты хочешь быть с ним, то тебе придётся привыкнуть к тому, что он будет пропадать и приходить раненным. Такова наша жизнь. И такова цена за пост, который он занимает. Ты была в числе тех, кто голосовал за то, чтобы сделать Мику моим младшим боссом. Это ты громче всех кричала, что доверяешь ему, и поэтому сейчас не можешь швыряться такими словами ему в лицо. Он с нами. Он вернулся к нам, хотя мог просто уйти. У него сейчас миллион шансов уничтожить нас, потому что в его руках грёбаная власть воспоминаний. И мы должны потерпеть и помочь ему справиться с этим всем. Это сложно для всех, Раэлия. У каждого из нас натянуты нервы. Каждый переживает. Но мы все здесь. Мы все работаем вместе. Даже Алекс вместе с женой помогают нам. А вот ты отступаешь назад, показывая всем, что именно на тебя сейчас не стоит полагаться.

Раэлия смотрит таким взглядом, словно мы стали врагами. Я не могу понять её, а она меня. Но мне больно видеть, как она тоже разрушается.

— Раэлия, я люблю тебя, просто помни об этом. Я вернусь, как обычно. Я…

— Знаешь, можешь не возвращаться. Мне насрать. Я всё поняла. Я умываю руки, — она вскидывает руки и проходит мимо меня.

— Пожалуйста, — умоляю её, но она не оборачивается.

Мне хочется побежать за ней, обнять её, и я уже готов плюнуть на всё, но потом перевожу свой взгляд на печальную Лейк и вспоминаю, что она беременна. А рядом с ней Доминик, который тоже защищал и спасал меня. А также есть Энзо, ему всего десять лет, и он, вообще, ни при чём. Есть Роко и Дрон, живущие в надежде, что у них есть будущее. Есть моя семья, беременная сестра, потерявшая ребёнка мама, разрушенный отец и младший брат. Есть Павел и ещё куча людей, которые не хотят умирать. И мне снова приходится делать выбор. Я мог бы на всё плюнуть и отдаться любви, но у меня есть совесть.

— Мика, всё будет хорошо. Она просто переживает, — мягко произносит Доминик.

— Нет, это не так, — с горечью в голосе шепчу я и отрицательно качаю головой. — Всё уже нехорошо. И я думаю, что нам стоит расстаться. Эта боль лишь усугубляет положение. Наши отношения усугубляют положение всех остальных. Я не могу так рисковать. Между нами никогда ничего не наладится, пока я не доберусь до главного. Того, кто управляет Павлом. И вот когда я его убью, тогда и наступит наше время.

— Мика…

— Мне нужно ехать, — перебиваю Доминика и направляюсь к двери.

— Ты же вернёшься, да? — летит мне в спину, и я замираю.

— Прости, но не сегодня. Думаю, мне следует пожить какое-то время у себя, чтобы не создавать проблем, — отвечаю я и выхожу из дома.

Выбор — это такое дерьмо, с которым приходится встречаться постоянно. Мы каждую минуту делаем выбор, и порой он неверный, а об этом мы узнаем только через какое-то время. Я бы хотел, чтобы Раэлия осталась со мной и приняла меня вот таким, снова разрушенным. Но я не могу настаивать на этом. У неё свои страхи, и они руководят ей, как и мной. Я надеюсь только на то, что не ошибся сейчас, мои чувства верные, и я поступаю правильно, и это всё даст свои положительные плоды в будущем.

Приезжаю к дому родителей и направляюсь по дорожке к двери. Не стучась, вхожу в дом, и ко мне сразу же выходит напряжённый папа.

— Привет, — улыбаюсь ему, и он нервно отвечает мне тем же.

— Как ты? Доминик рассказал мне обо всём, — отец кладёт мне на плечо руку, и я подаюсь вперёд. Я утыкаюсь лбом ему в плечо и жмурюсь.

— Сынок, — он крепко обнимает меня, качая в своих руках. — Ты молодец. Ты очень сильный мальчик.

— Мне так плохо, пап. Так плохо, но никто не понимает этого. Я живу и там, и здесь. И я, кажется… потерял Раэлию, — шепчу, позволяя себе быть честным. Да и желая этого. Мне нужна хотя бы какая-то поддержка.

— Никого ты не потерял. Не думай даже так. Она… у неё просто странная любовь к тебе. И ты… сынок, — папа берёт меня за плечи и отодвигает так, чтобы посмотреть мне в глаза, — ты всё время заботился о ней, защищал её и воевал за вас. Наверное, пришло время, и ей повоевать за тебя, Михаил. Ты стоишь этого. Если эта девчонка решила отступить, то она тебя недостойна, вот и всё. Тебе сейчас сложно, а любимые в такие моменты не бросают друг друга. И если она не хочет быть рядом, когда сложно, трудно и страшно, то, к сожалению, ты никогда не будешь с ней счастлив, и её любовь ненастоящая. Но дай ей сейчас время, как и себе. Немного подожди, а потом уже решай, хорошо?

— Да, — киваю я, но говорю это лишь для того, чтобы отец не переживал. На самом деле всё хреново и будет хуже, лучше точно не будет.

— Вот и молодец. Пошли, мама копошится на кухне, — отец взъерошивает мои волосы, и я шиплю на него, снова приглаживая их.

— Хватит так делать.

— Ты мой сын, и я имею право так делать. Я буду так делать, — смеётся папа, направляясь на кухню.

— Привет, мам, — подхожу к ней и целую её в щёку.

— Мой хороший, — она треплет меня по подбородку, выключая воду. — Такой красавчик.

Мама улыбается мне, но я вижу, сколько морщин у неё прибавилось за всё это время, как сильно она похудела, и какие тёмные круги залегли у неё под глазами.

— Весь в тебя, — усмехаюсь я. — Что сегодня на ужин? Я ужасно голодный. С утра ничего не ел.

— Твоя любимая запеканка с курицей, картошкой и помидорами под обильным слоем сыра, — отвечает она, открыв духовку.

— Супер. Давайте есть, — улыбаясь, я потираю руки.

— Но… — мама резко выпрямляется и озирается по сторонам, а потом говорит уже шёпотом, — разве мы не ждём… мы же… мы…

— Мам, если Павел захочет, то придёт. Если нет, то нет, мы сделали шаг ему навстречу. И мы не будем ждать, когда он соизволит появиться. Раньше ты нас гоняла, так что не забывай об этом. Никаких поблажек Павлу. Если ужин ровно в восемь, то его проблемы, что он не успел, — пожимаю плечами и беру тарелки, направляясь в прилегающую небольшую столовую.

— Я думала, что нам нужно его… ты понимаешь, — мама взмахивает полотенцем.

— Нет, не понимаю. Нам ничего не нужно делать с Павлом, мы просто пригласили его на семейный ужин в семейном кругу.

— Ему, наверное, сложно, — мама закусывает губу, тяжело вздыхая.

— Всем нам сложно, дорогая, но мы рискнули. Михаил прав, ты никогда не делала поблажек сыновьям, когда они опаздывали к ужину, — говорит папа, вытаскивая из духовки запеканку.

— Да-да, никогда, — подтверждаю я. — Помнишь, я опоздал на ужин всего на десять минут, потому что долго болтал с ребятами возле дома? Что ты сделала?

— Ты постоянно опаздывал, — хихикает мама. — Ты был самым непунктуальным из нас. И я всегда заставляла тебя идти купаться, а потом есть. Но мы прятали от тебя еду, чтобы проучить тебя.

— Тебе приходилось извиняться миллион раз, а потом писать сто раз: «Я больше не буду опаздывать на семейный ужин», — усмехается папа. — И это не я был тираном, а она.

— Я не была тираном, — мама смеётся и шлёпает отца полотенцем по спине. — Я пыталась воспитать наших детей. Ты слишком им потакал.

— Ну, конечно, — фыркаю я. — Вспомни, как отец наказал меня за то, что я забыл убрать листья. Он лишил меня приставки. Или же когда Мирослав разбил папину любимую статуэтку, хотя он предупреждал не трогать её. Отец заставил Мирослава мыть полы во всём доме целый месяц. А ему было всего шесть лет. И он больше грязи развозил, чем мыл. Так что вы оба хороши.

— Ты что, хочешь обвинить нас в плохом воспитании, Михаил? — прищуриваясь, спрашивает отец и опускается на стул.

— Ни в коем случае. Я помню силу твоих щелбанов. Ненавижу их, — кривлюсь я.

— То-то же, — папа тянется ко мне, но я отклоняюсь назад.

— Не в этот раз, старик, — смеюсь я, отмахиваясь от его руки.

— Как ты назвал меня, пацан? — прищуривается папа.

— Ладно, прекратите это, — мама машет между нами полотенцем. — Вы никогда не могли остановиться. Слово за слово, а потом у нас перевёрнутый стол, и вся еда по дому. И это ты начинал, — она указывает на отца.

— Он выводил меня из себя, и я пытался поймать его, чтобы надрать ему зад, — оправдывается отец.

— Ты никогда не мог меня поймать, а мне нравилось, когда ты злился. Всем было весело, — смеюсь я. — И да, зачастую тебя под столом бил Мирослав, а не я. Он обожал наблюдать, как ты заводишься.

— Что? — папа удивлённо приподнимает брови.

— Ага. И он этим гордился, — киваю я.

— Вот же мелкий засранец. Я ему зад надеру. Но почему ты молчал? Я же думал на тебя, — удивляется отец.

— Потому что Мирослав это делал всегда, когда у кого-то было плохое настроение, или мы получали плохие оценки, или у вас на работе были проблемы. Он пытался развеселить всех, — улыбаюсь я.

— У нас лучшие дети, — всхлипывает мама и бросает взгляд на дверь.

— Давайте есть, — предлагаю я. — Я давно уже нормально не ел. Меня Лопесы избаловали. То устрицы, то лобстеры, то стейки.

— Бедненький, нам тебя пожалеть или дать тебе под зад? — спрашивает отец, выгибая бровь и раскладывая всем еду.

— Покорми, — улыбаюсь я. — Ну, можно и пожалеть.

— Доминик всегда тебя баловал, — качает головой мама. — Всегда. Даже когда мы не хотели видеть его у нас, но нам приходилось это делать, он никогда не был грубым ни с кем. Он всегда что-нибудь приносил и особенно тебе. Садился рядом с тобой, словно ты мог оказать ему поддержку против нас. Наверное, нам стоит извиниться перед ним. Мы очень плохо вели себя с Домиником.

— Он в порядке. Извинений этот придурок не заслужил, — фыркает папа.

— Но он тебе нравится, — улыбаюсь я. — Тебе очень нравится Доминик. Кто бы мог подумать, да?

— Тебе лучше занять рот едой, Михаил, пока эта еда не оказалась у тебя за шиворотом, — папа угрожает мне вилкой, и я прыскаю от смеха.

— Только не это. Однажды ты так и сделал. Боже, наша дочь не разговаривала с тобой целых две недели, а она обожала болтать, — смеётся мама. — И всё из-за того, что она не хотела есть брокколи. Она сидела за столом дольше всех, и ты психанул.

— Я не горжусь этим, но мы опаздывали на самолёт, а она ныла и ныла. Я не виноват.

— Мы никогда не ели брокколи, — признаюсь я.

— Вы всегда ели брокколи, — качает головой мама.

— Не-а, — смеюсь я. — Просто мы умели незаметно выбросить её. Вы помните, что после ужинов или обедов, когда была брокколи, мы всегда пачкались чем-то?

Оба родителя кивают.

— Так вот, мы специально это делали, так как каждый из нас с братом прятал брокколи в карманы и позже выбрасывал в туалет. А потом мы пачкались, чтобы было незаметно.

— Вот же вы засранцы, — смеётся папа.

— Но зато нас не поймали, — довольно улыбаюсь я. — Никогда. И брокколи была не единственным блюдом, которое мы ненавидели. Помните, что все наши растения умирали на кухне? Вы ещё думали, что это из-за отсутствия света, и переносили их поближе к окнам? Это из-за нас. Мы выливали в горшки кисель, молоко с мёдом и различные супы.

— Вы монстры, — громко смеются родители.

— А как иначе? Вы постоянно выдумывали очередное извращение с едой. Мы выживали.

— И я зуб даю, что все варианты выдумывал ты, — журит меня мама.

— Вообще-то, нет. Это был Мирослав. Фантазии у него было хоть отбавляй. Он спасал нас. Но когда Мирослав обижался, и вы кормили нас чем-то таким, то приходилось есть это, так как он не подсказывал нам, как избавиться от еды.

— А я ещё всегда хвалила его и считала, что хотя бы один сын у нас не привередлив. Обманщики, — цокает и качает головой мама.

Она снова смотрит на дверь, и в её взгляде появляется печаль.

Мы с отцом переглядываемся, понимая, что нужно снова отвлечь её.

— А помните нашу поездку в Диснейленд? Вы меня потеряли, — вспоминаю я.

— Нет, даже не думай, Михаил, снова ныть об этом. Мы не теряли тебя, это ты сбежал от нас, чтобы пригласить на свидание принцессу. Нет, этот номер ещё раз не пройдёт, — быстро реагирует отец.

— Вы меня потеряли, и точка. Мне было страшно, — тяну я.

— Не было тебе страшно, мы выловили тебя в чёртовом пруду. Ты мешал катающимся, потому что возомнил себя рыбаком, и нас едва не выгнали оттуда.

Я пожимаю плечами и нахожу ещё одно воспоминание. И так потихоньку я не даю ни одному из них снова вспомнить о том, что Павел так и не пришёл. Это странно. По моим ощущениям он должен был прийти. Павел просто не смог бы сопротивляться моей манипуляции. Я так делал раньше, чтобы он был в безопасности. Я сомневался в каком-то качестве в нём, а он упрямо доказывал, что я просто идиот.

— Я пойду прилягу. У меня разболелась голова, — шепчет мама и снова бросает взгляд на дверь.

— Иди с ней, я всё уберу, — говорю отцу.

Он кивает мне и сжимает моё плечо, а затем уводит маму. Уже сверху доносится до меня, как она всхлипывает и винит себя в том, что Павел не пришёл.

Загружаю всю посуду в посудомоечную машину и хмурюсь. Это просто неправильно. Я ошибся? Боже, как бы мне ни хотелось ошибаться в Павле и в своих надеждах. Но, выходит, я ошибся. Есть один вариант, чтобы проверить это.

Открыв балконные двери, выхожу в прохладу ночи и спускаюсь по веранде в небольшой сад. Поднимаю голову к небу и закрываю глаза. Волосы на затылке встают дыбом, и я распахиваю глаза, широко улыбаясь.

— Ты мог бы и в дом зайти, — оборачиваясь, говорю я.

Павел стоит прямо напротив меня, глядя сурово и с долей ненависти и злобы.

— С чего ты взял, что я должен был зайти туда? — фыркает он.

— Я не говорил «должен», а сказал «мог». Это разные вещи. Мама хотела тебя увидеть. Она очень расстроилась, оттого что ты не пришёл. Она готовила запеканку. Хочешь, я отложу для тебя? — предлагаю ему.

— Чего ты добиваешься, Михаил? — рычит Павел, подходя ко мне вплотную. — Мне на хрен не сдалось ничего от вас. Я сам по себе. Запомни это и отвали от меня. Я твой враг.

— Тебе легче становится, когда ты врёшь себе? — усмехаюсь и склоняю голову набок.

— Я не вру. Это ты, блять, решил стать миротворцем. Где ты, блять, был херову тучу лет назад? — постоянно фыркая, он резко отходит от меня.

— Когда ты ощущал себя уязвимым, или когда Грег пытался угрожать тебе моей жизнью, ты всегда ругался. Всегда. Обычно ты говорил очень тихо и спокойно, но когда тебя задевали, или когда ты боялся, или, вообще, внутри тебя всё боролось с собой, ты матерился, как сапожник. Это было умилительно, — говорю я.

Павел замирает и поворачивает голову ко мне. Его светлые глаза расширяются от осознания того, что я помню его.

— Тогда, видимо, и то, что ты меня кинул, тоже стало для тебя умилительным, — с ненавистью выплёвывает он.

— Я никогда не бросал тебя. Никогда. Я защищал тебя. Сегодня я был в том доме и всё вспомнил, Павел. Я вспомнил тебя. А ты помнишь меня? Помнишь, как мы вместе противостояли Грегу? Помнишь, что он делал с нами?

— Я помню всё, — рычит он. — Буквально всё. И я помню твои грёбаные обещания, никогда не бросать меня и не вышвыривать из нашей семьи. Нашей. Только ты и я. Но ты, блять, просрал это. Ты меня кинул там. Одного.

— Я не понимаю, о чём ты говоришь. Твоя семья это не только я, Павел, у тебя есть мама и…

— Да заткнись ты! — кричит он. — Заткнись, ублюдок. Не веди себя так, словно ты ангел. Ну, конечно, Михаил лучше всех. Михаил у нас уникальный. Только, блять, Михаила мы все спасаем. Ты предал меня.

Павел толкает меня в плечо.

— Ты меня кинул, — ещё один толчок, и я делаю шаг назад.

— Ты нарушил все обещания, — ещё один.

— Ты забыл обо мне, — ещё один.

— Ты не вернулся за мной, — финальный и более слабый.

Я стою прямо рядом с забором, позволяя ранее толкать меня, но Павел мог применить ещё больше силы, и тогда я бы ударился головой о металл. Но он этого не сделал и смягчил свой удар, чтобы мне не было больно. Вот эти мелочи и дарят мне надежду.

— Не вернулся? — хмурюсь я. — Я не понимаю. Куда я не вернулся?

— В тот дом, — едва слышно отвечает он и отворачивается. — Ты не пришёл за мной. Ты меня там бросил, Михаил.

— Но… подожди, меня забрал Доминик. Он усыпил меня, а потом я был в психиатрической клинике. Я… я не помню. Я велел тебе спрятаться, а затем бежать. Ты же убежал, да? — медленно спрашиваю его.

Он отрицательно качает головой и хмыкает.

— Нет, Михаил. Я остался там один. Ты что, забыл, что у нас обоих были датчики на ногах? Мы не могли их снять, и нас било током, едва мы пытались выйти за дверь или вылезти в окно.

— Чёрт, — прикрываю глаза, наконец-то, осознавая, откуда в нём столько злости на меня. — Павел…

— Ты не пришёл за мной, — с болью перебивает он меня. — Я ждал тебя. Ты сказал мне спрятаться, когда на нас напали, а сам спустился вниз. Я так и сделал. Ты обещал, что придёшь за мной, когда всё закончится. Ты найдёшь меня, и нас никто не тронет. Но ты не вернулся, Михаил. Ты не вернулся.

— Ты остался там один? Но… но там же были люди, — мой голос садится от ужаса и понимания того, через что ему пришлось пройти.

— Не было там никого. Всех убил твой дружок Доминик. Буквально всех. Они все были мертвы. Я долго сидел в своём убежище, которое ты для меня сделал. Сутки или больше. Там же была еда на всякий случай. И я послушал тебя. Я сидел и ждал, когда ты вернёшься. Но ты не вернулся за мной. Я проснулся там и испугался, что тебя нет. Тогда я вышел. Взял пистолет из спальни, который прятал, и вышел в коридор. Там были только трупы, и всё. Никого не было. Я не мог выйти из этого дома, не мог сбежать, и никто за мной не пришёл. Я уверял себя, что ты просто ищешь помощь для меня. Еда протухала, я ел консервы, да и они уже заканчивались. Мне приходилось давиться грёбаными растениями, только бы не сдохнуть, пока я ждал тебя. Ты не пришёл за мной. Ты меня бросил, Михаил, там подыхать.

— Боже мой, — прикрываю глаза и борюсь с собственными эмоциями. — Мне так жаль. Я… прости меня, я был не в себе. Я не помню… меня поместили в психушку и пичкали лекарствами, Павел. Я…

— У тебя было время, чтобы рассказать им обо мне. Оно было у тебя, потому что ты находился в безопасности. Когда у меня появилась возможность, я это проверил. Ты не вспомнил обо мне. Ты осознанно бросил меня сдыхать там одного. Без еды, без людей и без возможности выйти оттуда. Ты забыл обо мне и предал меня, Михаил. Я никогда тебя не прощу. Никогда, — он качает головой, и его плечи опускаются.

— Павел…

— Нет, — он дёргается в сторону и сильнее мотает головой. — Даже не думай, что я тебе снова поверю. Нет, Михаил. Я уже раз поверил тебе, а ты просто пользовался мной. Ты уверил меня в том, что я могу тебе доверять, но кинул меня. Ты забыл обо мне. Ты не пришёл за мной, как обещал.

— Я был ребёнком, — шепчу ему. — Павел, я же тоже был ребёнком. Я заботился о тебе и любил тебя. Только ты помог мне не сойти там с ума. Павел, мне очень жаль, что я так поступил. Но я не контролировал это. И это не я начал. Это начал Грег. Тот самый Грег, чьё имя ты сейчас возносишь. Не вини меня во всём этом дерьме. Я, как мог, старался оберегать тебя. Я брал на себя такое дерьмо, которое тебе не снилось. Я убивал, а сам тоже был ребёнком. Я перерезал горло людям, Павел. И у меня не было возможности избежать этого, потому что иначе он заставил бы тебя это сделать. Я пытался… Павел, я, правда, очень старался защищать тебя. Прости меня за то, что я облажался. Прости меня…

— Не могу, — он жмурится и сжимает кулаки. — Я не могу тебя простить, Михаил. Не могу. Я верил тебе. Я… кроме тебя, я никому не был нужен. Я был для него даже не человеком, а средством достижения цели. Средством манипуляции тобой. Ведь для него только ты был важен. Исключительно ты. Грег был зациклен на тебе. У тебя была огромная власть над ним, а ты всё просрал, Михаил. Ты просто всё просрал. Ты ничем не воспользовался, а сбежал, бросив меня там подыхать.

— Я понимаю, что ты злишься на меня, но это был не мой выбор, Павел. Прошу тебя, подумай разумно над тем, что было там. Меня привезли туда, моих родителей шантажировали, меня шантажировали. Грег был сильнее меня, и я тоже боялся. Павел, я боялся. Он, блять, женился на мне. Он заставил меня пить его кровь. Я видел чёртов алтарь и помню его. Неужели, ты считаешь, что я забыл всё специально? Что я это планировал? Нет, иначе я бы сошёл с ума, Павел. Я уже сходил с ума. Я сейчас сумасшедший, как тогда. Ещё немного, и я стал бы таким же безумным, как он. И я бы… убил тебя, как он хотел.

— Ты врёшь, — шипит он. — Грегу была важна моя жизнь. Я был хорошим средством манипуляции тобой и матерью. Я…

— Ты можешь мне не верить, но я знаю, что он в тебе не нуждался. Грег использовал людей, чтобы достичь определённой цели, а потом убивал их. Боже, Павел, он же делал это у меня на глазах. Он никого не любил, он…

— Любил только тебя, — Павел холодно смотрит на меня. — Только тебя. Его мечты были только о тебе.

— Я был ребёнком. Разве это нормально желать ребёнка? Когда я бы вырос, то и меня тоже он убил бы. Потому что суть была в том, что я был ребёнком. Грег был педофилом, Павел. Он любил исключительно детей. И он был агрессивным педофилом. Скольких детей он изнасиловал? Скольких убил? Скольких предал? Грег же торговал ими, Павел. И он собирался торговать тобой. Он уже договорился о продаже тебя, и я обменял твою жизнь на свою. Я… тот ритуал с кровью был ценой, как и брак с ним. Я согласился на всё, только бы он отпустил тебя. Там должны быть данные. Надеюсь, что они сохранились, и я покажу тебе правду. Павел, клянусь тебе, что я никогда по своей воле не бросил бы тебя там одного. Я клянусь тебе, — произношу и касаюсь его плеча, но он дёргается от меня в сторону.

— Лжец, — выплёвывает он. — Да, может быть, тебя и усыпил Доминик, забрал тебя, но ты знал, что я остался там. Ты знал и не ври, что это не так.

— Павел, я не помнил. Я даже Грега не помнил, по словам отца. И я…

— Ах да, — горько смеётся он. — Твой отец. Конечно. Тогда спроси у папочки, кто меня нашёл. Кто…

— Павел, достаточно, — от дома раздаётся резкий голос отца. — Не орите, мама только заснула.

Я сглатываю и смотрю во все глаза то на отца, то на Павла.

— Ты так похож на него. Мерзость, — кривится отец.

— Ты что говоришь? — с ужасом шепчу я. — Пап, ты же…

— Я не имею в виду, что он мерзость. Я говорю о том, что его отец насиловал мою жену, а затем появился он. Вот что мерзость, — перебивает меня отец, а затем смотрит на Павла. И мне не нравится, как он это делает. С высокомерием, со злостью и ненавистью. — Ты мог бы и прийти на ужин. Мать ждала тебя.

— Да иди ты на хуй, — шипит Павел, занося кулак, но я успеваю его перехватить за талию и оттащить от отца.

— Тише, Павел, тише. Не надо, — бормочу я, как раньше.

— Отпусти меня, — Павел вырывается из моих рук и отскакивает от нас.

— Думаю, тебе лучше уйти. Ты уже достаточно натворил. Поговорим, когда ты перестанешь вот так себя вести, — строго поизносит отец.

— Не приказывай мне, как я должен себя вести, ублюдок. Михаил, спроси у него, кто за мной приехал, — ухмыльнувшись, Павел складывает руки на груди.

— Судя по тому, что ты говоришь это мне и в его присутствии, то могу предположить, что это был мой отец. Я прав? — спрашиваю, а внутри у меня всё опускается, падает к ногам и разбивается, когда отец сглатывает, но молчит.

— Бинго, — фыркает Павел. — И ты будешь дальше врать мне, что ни черта не знал обо мне? После того как послал меня подальше? Как попросил своего отца забрать меня через уйму хреновых дней голода и одиночества? Вы вышвырнули меня из своей жизни, словно я был щенком. Вы даже приют мне подобрали подальше отсюда.

— Что? — У меня в груди образовывается невыносимая боль, пока я наблюдаю за отцом. — Ты приехал к нему и определил его в приют?

— Да. Доминик рассказал мне о месте, где вас держали. Грег там убил всех, по словам Доминика, чтобы замести следы и обвинить Доминика в нападении. Но ты постоянно повторял, что должен найти Павла и он ждёт тебя. Ты сходил с ума, Михаил. Ты вёл себя, как безумный и жил в чёртовом подвале. Ты царапал полы и звал Павла. Мы отвезли тебя в клинику, а я один поехал в тот дом, чтобы проверить, там ли Павел. Да, я его нашёл и отвёз на другой конец страны, отдал в приют, в котором он ни в чём не нуждался. Я защищал семью. Я защищал тебя. И он был грёбаным сыном Грега и моей жены. Что я должен был делать?

— Что? — злобно выкрикиваю я. — Что ты должен был делать? Вернуть его домой! Вернуть его к нам! Спасти его, мать твою, от ада, в котором он жил! Ты должен был вернуть его домой! Это не его вина, что он родился от матери и Грега! Павел не выбирал своих родителей! И уж точно он не выбирал своего отца! Он ненавидел его! Ты хоть знаешь, через что он прошёл там вместе со мной? Ты хоть на секунду задумался, что Павел был малышом и нуждался в семье? Он нуждался в нас после того, как видел ужасы безумия Грега! Господи, папа, что ты натворил?

— Я защищал свою семью, Михаил! Я всегда её буду защищать! Сначала стань отцом, а потом мы с тобой обсудим, какие методы ты изберёшь для того, чтобы оберегать тех, кого любишь! Не смей меня отчитывать! — отвечает он и указывает на меня пальцем.

— Да что ты говоришь? Мне не нужно быть отцом, чтобы защищать тех, кого я люблю. И я любил Павла. Он был не таким, как Грег. Он был напуганным ребёнком, как и я. Ты не был там со мной. Ты ничего не видел. И я же… я… боже мой, — жмурюсь и хватаюсь за голову. — Пап! Как ты мог? Он наша семья. Он один из нас. Он Фролов, мать твою! И неважно, что он сын Грега. Он был, чёрт возьми, больше моим ребёнком, чем его!

— Я поступил так, как поступил, — отрезает отец. — Я не против сейчас, чтобы Павел общался с тобой или с моей женой. Но я против, чтобы он приходил в мой грёбаный дом и настраивал тебя против своей семьи.

— Против какой семьи? Ты не семья, пап. Ты просто мой отец. И Павел не настраивал меня против тебя. Он выплеснул ту боль, которую до сих пор переживает. Боже, ты понимаешь, что он считает, что я его бросил. Он там был один, папа! Один! Малыш в окружении трупов! Без еды! Без присмотра! Напуганный ещё сильнее! Господи, да с тобой без толку разговаривать! Неважно, кто чей сын, папа, это люди, это дети, и они заслуживают шансов! Они заслуживают, чтобы за них боролись! И что в итоге, папа? Павел мог бы быть с нами, и никому не грозила бы опасность, но нет, ты сделал выбор, как взрослый человек, и вышвырнул его, считая, что проблема решена. Ну как, решил ты проблему? Ты решил её?

— Михаил, хватит, — папа прикрывает глаза и качает головой. — Я не могу отвечать за все грехи Грега. Не вини меня в них. Если уж на то пошло, то ты поощрял его тоже. Он чувствовал себя сильнее, потому что ты был на его стороне. Мы можем долго с тобой винить друг друга в том, что случилось. Это ничего не изменит. Ничего.

— Ты прав. Это ничего не изменит. Но и лучше от этого не становится. И теперь я должен разбираться с твоими ошибками, со своими ошибками, с ошибками Грега и до хрена ещё людей. Да пошли вы все на хрен! Всё! С меня хватит! Павел, мы уходим, — я поворачиваюсь в ту сторону, где должен стоять он, но его нет. Чёрт. Ну только не это.

— Он же играет с тобой, Михаил. Посмотри, что он делает. Он пришёл сюда, обвинил тебя во всём, вызывал у тебя стыд и ещё большую вину, настроил тебя против меня, и смылся. Павел играет с тобой, сынок. Это уловки Грега.

— Не рассказывай мне об уловках Грега, я знаю о них всё. Буквально всё. Но Павел верил мне, а я его предал. Он прав. Я бы тоже злился и вернулся, чтобы отомстить. И я буду пытаться снова и снова поговорить с ним. Буду извиняться хоть миллион раз, но хотя бы так очищу свою совесть. А как очистишь её ты, папа? — спрашивая, прохожу мимо него, но он хватает меня за руку и толкает в сторону.

— Ты никуда не пойдёшь. Ты не можешь идти вот в таком состоянии. Ты…

— Безумный? — с болью в голосе смеюсь я. — Да? Вот таким ты меня видишь. Удивлю, ты не один такой. Все меня считают грёбаным психопатом. И раз так, то лучше я буду один. Лучше ни с кем из вас общаться больше не буду, а возьму тайм-аут в ваших страданиях, которыми вы все меня просто завалили. Ты, Раэлия, Доминик, Лейк, Павел, мама. Да вы задолбали меня уже! Вы вините меня во всём, обращаетесь со мной, как с психом, а я думаю обо всех вас! Обо всех! Я устал, оттого что вы перестали видеть во мне меня. Это я… это же я, — кладу ладонь на свою грудь, и мой голос становится таким тихим. — Это я пытаюсь всё исправить за вас. Только я что-то делаю, ищу варианты решения проблемы. Но вам плевать. Вам хочется, чтобы я был снова статуей, на которую срут голуби на площади. Но я живой и тоже чувствую. Вы сами делаете себя врагами для меня.

— Нет, ошибаешься, ты думаешь, что переманиваешь Павла на свою сторону. Но всё совсем наоборот. Это он делает с тобой. Павел переманивает тебя к себе, доказывая, что никто из нас не заслужил амнистии. И ты придёшь за нами, чтобы мстить за ту боль, которая с каждым днём разрастается внутри тебя. Тебя специально изводят психологически. Тобой манипулируют, а ты как тупой мудак, скачешь то туда, то сюда. Помощник, блять, нашёлся. Да без твоей помощи мы бы никогда в этом дерьме не оказались. Если бы ты слушал меня, то всё было бы в порядке. И если кто и виноват во всём этом дерьме, то это ты. Ты так хотел быть похожим на Грега, а мы защищали тебя. Но нет, ты считал себя умнее и думал, что мы хотим тебе плохого. Ну как, теперь тебе хорошо, Михаил? Ты получил то, что искал и за чем бегал? Вот этот ад ты получил, потому что не думал своей головой. Так, может быть, пора ей думать, а, сынок? Пора включить мозги и стать грёбаным мужиком, который будет защищать свою семью? Ты только и делаешь, что влипаешь в разные неприятности. Мы все от этого устали. Мы устали каждый раз вздрагивать, когда нам звонит Доминик, потому что зачастую это что-то случилось с тобой. И это выматывает. У меня есть ещё двое детей, которые нуждаются во мне. Но я весь зациклен на тебе, ты ещё и мать втянул, как будто мы мало пережили из-за вас с Грегом в прошлом. Сколько детей из-за тебя погибло, а? Помнишь? Нет? Я напомню тебе! Из-за тебя взорвали больницу, потому что ты играл с ублюдками! Дети погибли, люди погибли из-за тебя, потому что ты выбрал Грега!

Я разлетаюсь на кусочки от его слов. Кажется, что я даже перестаю полностью дышать. Моё сердце разбивается. Моя вера исчезает. Боль становится настолько невыносимо сильной, что я не могу ничего сказать.

— Боже, — отец запускает руку в волосы. — Приди в чувство, Михаил. Начинай думать разумно. Ни о какой семье, где есть Павел, и речи не идёт. Нужно его просто убить, вот и всё. Я должен был убить его раньше, но не смог. Теперь смогу, если он тронет хотя бы ещё кого-то. Я устал от вас с Грегом, Михаил. Я устал от вас. И порой я думаю, что лучше бы ты не просыпался. Тогда и проблема была бы решена. Пока ты жив, проблема всегда будет.

Я отшатываюсь и пытаюсь сглотнуть. Но не могу. Горький, отравляющий ком блокирует моё горло.

— Не знал, что ты так ненавидишь меня, — шепчу я. — Что ж, спасибо, что хотя бы сейчас сказал об этом. Считай, что я так и не проснулся. Я мёртв, как ты и хотел. Зато у тебя есть ещё двое детей, как удобно, правда? Отказаться от сына так легко, когда есть запасные дети. Только вот я от тебя никогда не отказывался. Никогда, даже когда ты ругал меня, наказывал и запрещал всё на свете. Я от тебя не отказывался, а возвращался к тебе постоянно. Знаешь, мне тоже не нужен такой отец, который в самый сложный период кинет меня. И это твоя ошибка. Если бы ты любил меня, принимал вот таким, каким я был, то Грег никогда не смог бы переманить меня к себе. Так что, окей, считай, что я умер вместе с ним или за него, или как там тебе удобно, мне теперь тоже насрать. Мой отец меня кинул, значит, я его тоже кину. Хотя нет, я же сдох. Не приходи на мою могилу, я даже мёртвым не захочу тебя снова видеть.

Прохожу мимо него. Ещё немного. Главное, не падать. Не дать волю той боли, которая рвёт моё сердце.

— Михаил!

Я тихо закрываю за собой дверь и срываюсь на бег. Сажусь в машину, когда отец вылетает из дома за мной.

А ведь он прав. Если бы я умер, то не было бы проблем. Я проблема. Я всегда был проблемой для них. Я проблема для Доминика, Раэлии, да и для всех остальных.

Мои руки начинают трястись. Я не вижу дороги. Сворачиваю на обочину и жмурюсь, положив голову на руль. Из моего горла вырывается крик боли. Я же не такой плохой. Я же не хотел никого убивать. Почему я? Почему Грег уничтожил меня? Может быть, мне просто стоит принять свою судьбу? Стоит надавить на газ, и всё? Это так просто. Но я не могу. Не могу опять бросить тех, кто в меня верит. И вместо крика с моих губ срываются хрипы, а слова отца крутятся в голове. Я захлёбываюсь слезами, возвращаясь в прошлое. Там, один, обнимая Павла, весь в крови и с пережитым ужасом от первого убийства, мне проще. Потому что там рядом со мной хотя бы кто-то есть, кто не осуждает меня, кто не бросил меня, кто прижимается ко мне, ища во мне опору. Но на самом деле Павел был моей опорой, чтобы не упасть. Затем я потерял его и встретил Раэлию. Я полюбил её и держался за неё, только бы не сойти с ума от боли. И вот теперь я просто один. А одиночество — это путь к безумию.