Твои условия

Глава 21

Раэлия

Принимать последствия может быть очень стыдно и страшно. В любом начинании, в любом деле и в любом разговоре есть последствия. Ты можешь сопротивляться им или бороться против них, но они неизменны. Это факты. Когда ты находишься именно в моменте происходящего, что приводит к этим последствиям, то не задумываешься о том, как будешь жить после них. Ты доходишь до определённого порога и замираешь, потому что всё, о чём мечтаешь — вернуться назад и всё исправить, поступать как-то иначе, идти куда-то в другую сторону, вовремя повернуться и предотвратить последствия. Никто не говорит о жизни «после». В любой истории, которую я слышала о людях, они останавливаются именно на финале личной трагедии или любовной связи. Но редко кто-то рассказывает, что делать «после». А это невыносимо. Это очередные «если» и «можно было». Это безумное чувство вины и стыда за то, что ты могла что-то исправить, но не сделала этого. Потому что в тот момент, вообще, не задумывалась о последствиях. У тебя была одна определённая задача, и всё. И вот когда человек лежит в гробу, то больше не работают никакие правила. Не остаётся больше попыток. Нет никаких запретов. Нет никаких границ. Нет никаких решений. Нет никаких привилегий. И нет никаких условий. Для этого человека всё закончилось. Ваша история подошла к финалу, о котором ты не задумывалась. Как жить «после»?

— Нам нужно выйти из машины, — бормочет Дрон.

Бросаю на него взгляд, и моё сердце снова сжимается от его вида. Он весь в синяках, мелких и крупных царапинах. На лбу и его щеке несколько швов, на руках тоже, но их не видно под чёрной одеждой. Один его глаз заплыл алым, и голубая радужка выглядит очень страшно, просто ужасающе. Губа распухла и сделала левую часть лица асимметричной. Его белые волосы уложены, а чёрный цвет одежды резко контрастирует с болезненной бледностью кожи из-за сильной слабости, сотрясения мозга и просто попытки жить «после». Я выгляжу не лучше, хотя уже прошло три дня с того момента, как у меня за спиной взорвался особняк, но стало лишь хуже.

Перевожу взгляд на свои руки в чёрных перчатках. Так я спрятала бинты, которые огибают каждый мой палец. И даже этого осознания мало для того, чтобы взять себя в руки и идти дальше.

— Нужно ли? — тихо спрашиваю его и смотрю снова на вход в церковь, в которой сегодня собирается множество людей, чтобы попрощаться.

— Мы должны, Рэй. Мы должны. Пошли, — Дрон первым выходит из машины, а я не могу.

Чёрт, да это ужасно сложно посмотреть в лицо женщине, у которой просто отняли всё хорошее в этом мире. Это страшно, ведь она имеет полное право обвинить нас в том, что не спасли, не защитили, не уберегли, бросили. Я виню себя за это. И я бы предпочла сидеть в машине и не показываться никому на глаза сегодня. Просто спрятаться и ждать, когда же станет лучше в этом «после». Но Дрон открывает дверь с моей стороны и протягивает мне руку.

— Давай, Рэй, мы должны. Это всё, что мы сейчас можем сделать для них — поддержать их.

С тяжёлым вздохом выбираюсь из машины и хватаюсь за руку Дрона. Да, больно. Физически больно даже сжимать руки, но пусть лучше будет эта боль.

Мы идём к входу, возле которого скопление людей, пришедших выразить свои соболезнования. А я не хочу. Как смотреть им в глаза? Как? Не знаю.

Подходит наша с Дроном очередь, и Джен поднимает взгляд опухших красных глаз. Брошенный взгляд на её бледное и измождённое от горя лицо скручивает мой живот и вызывает тошноту из-за страха.

— Раэлия, — охает она, глядя на меня. Да, я цвету и довольно сильно. — Боже мой…

— Нам очень… жаль, — выдавливаю из себя и крепче сжимаю руку Дрона. — Мы соболезнуем.

— Спасибо, что пришли, — Джен внезапно обхватывает меня своими руками и прижимает к себе, горько всхлипывая. — Спасибо… спасибо, что мы не одни сегодня. Столько людей и… поминки… и… так много… я теряюсь… я не могу поверить, что мой…

— Джен, не беспокойся, — Дрон кладёт ладонь на плечо женщины. — Мы обо всём позаботились. Не волнуйся. Просто переживи это, хорошо?

— Да, спасибо вам, — она кивает, и мы идём дальше. Мирон и Минди тоже принимают соболезнования, нам нужно подойти и к ним. И как только они нас видят, то словно сдаются. Они начинают рыдать, словно только мы с Дроном можем понять силу их горя сегодня.

Наконец-то, мы можем пройти к скамье в первом ряду, которую отвели нашей семье. И никто из тех, кто видит нас сегодня, не понимает, почему нам выразили такое уважение. Да я и сама не понимаю, если честно. Мы не заслужили этого.

Дрон накрывает второй ладонью мою руку, зажатую в его, и поглаживает меня. Я склоняю свою голову к его плечу и жмурюсь. Не хочу видеть эти фотографии, стоящие впереди с чёрной лентой в углу. Не хочу видеть открытый гроб. Не хочу верить в то, что нахожусь на похоронах. На очередных похоронах. Дрон взял большую часть на себя, он занимался многим и порой один приезжал на погребение тех, кто не предал нас и имел семью. Те, у кого её не было, ждут своей очереди завтра и послезавтра. Для большинства это будут лишь пустые гробы, потому что их тела превратились в пепел, но мы решили, что у каждого нашего человека должно быть место в этом мире, и наше уважение вместе с благодарностью. А погибло много наших ребят.

— Они начинают, — Дрон похлопывает меня по руке, и мы встаём.

Наша лавка пуста. Только мы вдвоём сидим на ней. Нет никого рядом. Никого, с кем ещё можно было бы разделить это горе. Слева от меня сидит семья Новак или Фроловы, оставшиеся и выжившие из них. С их стороны раздаются всхлипы и тихие завывания. А у меня словно закончились слёзы. Мне нечем плакать, хотя моё горло болит, а глаза зудят. Но влаги нет. Наверное, слёзы, и правда, могут закончиться.

Мы садимся обратно, и пастор начинает говорить. Это уже не первые похороны за эти три дня, на которых я присутствую, но речь практически одна и та же, и это меня злит. Как так можно? Это же всё разные люди, у них разные заслуги и разные качества. Почему к каждому человеку одинаковый подход, шаблонный текст, воспевающий его доброту и то, каким открытым и ярким человеком он был? Это просто неприятно, потому что этот человек был больше, чем добрый самаритянин. Он для нас стал героем. Да каждый был героем.

Внезапно пастор замолкает, а с задних рядов раздаются перешёптывания.

— Что происходит? — Дрон хмурится и оборачивается, а затем бледнеет ещё сильнее. — Боже мой…

Я тоже смотрю на вход, и моё сердце пропускает удар за ударом. Мои руки начинают дрожать. Теперь станет всё намного сложнее. Подскакиваю на ноги, пролетая мимо ещё хуже рыдающей Джен, и подбегаю к инвалидной коляске.

— Что ты здесь делаешь? Тебе нельзя двигаться, — быстро шепчу я, подхватывая посеревшее лицо.

— Это… мой… отец, — с трудом выдыхает Михаил.

Я одеваю ему на лицо кислородную маску, и мне противно, оттого что люди начинают обсуждать его в чёртовой больничной одежде и с пледом на ногах. Они ни хрена не знают, через что он прошёл.

— Я сама отвезу его, — перехватываю коляску у медсестры, которой, видимо, хорошо заплатили или припугнули, если она его сюда не привезёт. Конечно, я могла бы настоять на том, чтобы Михаила вернули в чёртову послеоперационную палату. Я могла бы устроить скандал. Я могла бы… и это всё было до «после». Сейчас же я принимаю его желание и совершенно иначе смотрю на эту ситуацию. Именно так, чтобы помочь сделать то, что ему нужно.

— Да не может быть. Вы прикалываетесь, что ли? — прищуриваясь, шиплю я, когда в дверном проёме появляются ещё двое. Один в инвалидной коляске, а другой едва сейчас не лопнет от гордости за то, что везёт этого идиота.

— Какого… что вы здесь делаете? Ты должен быть в больнице, — произношу и показываю пальцем на отца, а затем на Роко. — А ты сказал, что опоздаешь, и соврал нам.

— Он угрожал лишить меня яиц. Я не мог сопротивляться. А потом ещё натравить на меня Мику, поэтому я сопровождал их обоих. Не ори на меня, истеричка.

— Я не ору на тебя, идиот. Боже, — закатив глаза, хватаюсь за ручки инвалидной коляски и везу Михаила ближе к семье. Джен едва не падает, когда видит его. Она хватает руку своего едва не погибшего и ещё находящегося в критическом состоянии сына и целует её.

— Ты должен быть в госпитале… сынок. Ты же…

— Он хочет быть здесь. Потом сразу же поедет обратно, — шёпотом перебиваю её и натянуто улыбаюсь Михаилу.

Делаю шаг назад, но замечаю, как шевелятся пальцы его правой руки. Он пытается поднять руку, но у него нет сил. Я понимаю, что нужно снять кислородную маску. Я так и делаю.

— Что такое? — спрашивая, вглядываюсь в его отёкшее, избитое и израненное лицо. — Что тебе нужно?

— Ты, — шепчет он. — Не… отпускай… туда… — небольшой наклон головы вправо. — Там буду… сидеть.

Я с сочувствием смотрю на Джен, отпускающую руку сына. Ей больно из-за его решения, но она садится обратно на скамью и кивает мне. Отвожу коляску с Михаилом к нашей скамье и сажусь с краю. Касаюсь его руки, и он слабо сжимает её, откидывая голову назад.

— Почему ты здесь? — повернувшись к отцу, злобно шепчу я. — Тебе тоже нельзя двигаться.

— Потому что я должен быть здесь, Раэлия. Должен. Алекс закрыл собой мою женщину. Неважно, какие у нас были отношения, важно, что я хочу проводить его в последний путь, — с трудом и усилиями шепчет папа.

Беру его за руку, и вот так я держу двух дорогих мне людей, которые тоже пытаются пережить это «после».

Вытираю слёзы и кладу голову на плечо Михаила, пока Джен, рыдая и сморкаясь, пытается произнести свою речь. Я даже могу почувствовать боль Михаила сейчас, но его глаза сухие, а мои всё же мокрые. Ему нельзя плакать. Ему нельзя волноваться. Ему сейчас ничего нельзя, потому что иначе он умрёт. После операции на открытом сердце он наплевал на все предостережения, чтобы приехать сегодня на похороны своего отца, с которым ещё будучи там, в том аду, надеялся встретиться живым. Да никто из нас не ожидал такого. Никто. Особенно я.

Когда служба с трудом заканчивается, то каждый может подойти и попрощаться с Алексом. Я везу к нему Михаила, и не знаю, как помочь ему в такой ситуации? Что делать-то? Как облегчить его боль? Не могу ответить себе ни на один вопрос. Но беру руку Михаила и приподнимаю её, а затем кладу на сложенные холодные и серовато-жёлтые руки мёртвого Алекса. Это страшно. Это просто очень страшно, видеть, как он лежит здесь, в этом гробу. Я не думала, что всё так будет. Я… я бы даже не предположила, что мы потеряем того, кто не подал никакого виду, что его ранения были намного опаснее, чем он говорил.

Михаил скулит, прикрывая глаза, и всё же одна-единственная слеза скатывается из его глаз. Мне больно смотреть и на него. То, как он, собираясь с силами, слабо сжимает руку своего отца и прощается с ним. Больно видеть, как он из кожи вон лезет, но только бы не ухудшить своё состояние. Больно, оттого что я бессильна. Ловлю блестящий от слёз взгляд Михаила, умоляющий увезти его отсюда. Он готов сорваться, поэтому я быстро убираю его руку, и увожу Михаила. Я игнорирую незнакомых мне людей, которые пытаются заговорить с Михаилом, расспросить его и дать им больше вариантов для сплетен. Это мерзко. Многие люди пришли лишь для того, чтобы поболтать, а потом обсудить каждого, так что я довольно груба с ними.

Вывожу Михаила на улицу и замечаю две машины скорой помощи. Я везу Михаила к одной из них. Меня встречают фельдшера и перекладывают Михаила на каталку, чтобы отвезти обратно в госпиталь. Но он хватает меня за руку ледяными пальцами, и в его глазах вспыхивает страх. Я быстро убираю кислородную маску с его лица и склоняюсь над ним.

— Всё хорошо. Тебя просто отвезут обратно в больницу, где за тобой будут присматривать.

— Ты вернёшься? — едва слышно спрашивает он.

— Да… да, конечно, как только всё здесь закончу, я приеду к тебе.

— Я не хочу быть один… больше… не хочу. Мне нужна причина… не умереть, Раэлия.

— Я буду рядом, — поднимаю его руку и целую её. — Я буду рядом, Михаил. Клянусь тебе, что всегда буду рядом с тобой. Борись, ладно? Я приеду к тебе, как только смогу и больше никогда не оставлю тебя одного. Мне очень жаль, что я не смогла помочь Алексу и…

— Не надо… не надо винить себя. Просто… попрощайся с ним и за меня. Я не могу страдать сейчас, иначе я… умру и никогда не смогу… снова увидеть твоё лицо без… синяков.

Издаю нервный смешок и киваю ему.

— Хорошо. У тебя есть цель. Это прекрасно. Отдохни, ладно? Я приеду к тебе, — в последний раз целую его руку и кладу её на кушетку. Кивнув врачам, отхожу в сторону, чтобы они поместили его внутрь машины и закрыли двери. И снова смотрю на машину, забирающую Михаила в госпиталь. Никогда к этому не выработается иммунитет. Никогда. Мне каждый раз страшно.

Замечаю у церкви отца, который, видимо, вообще, не собирается возвращаться в госпиталь, и я вновь чувствую ту же пустоту, как и в ту минуту, когда думала, что он мёртв. Нет, уж так глупо я его не потеряю.

— Теперь твоя очередь, — резко говорю я, приблизившись к отцу и болтающим рядом Роко и Дрону.

— Я останусь, пока…

— Даже не думай со мной спорить, папа. Живо поезжай в больницу, иначе я сейчас позвоню Лейк, и она устроит тебе разнос, ясно?

— Ты не сделаешь этого, — напряжённо шепчет отец. — Я же ранен… я…

— Именно поэтому я сделаю это. Ты, чёрт возьми, потерял часть своих грёбаных органов. Тебе нельзя здесь находиться, так как ты можешь подхватить инфекцию, и тебе станет хуже. Поэтому бери свой мешочек для говна и дуй в госпиталь, — рявкаю я, показывая на машину скорой помощи.

Папа обиженно поджимает губы, а я перевожу взгляд на Роко.

— Не надо, я уже везу его обратно. Нет, я достаточно пережил и не хочу слышать твоих угроз. Нет, ты сломаешь мою и без того сломанную психику. Ты её изнасилуешь и выплюнешь в папин мешочек для дерьма. Нет, — Роко отмахивается от меня, а Дрон прыскает от смеха у него за спиной. Но брат увозит отца к машине и передаёт его врачам.

— Пора на кладбище. Мы должны остаться до конца, — Дрон мягко улыбается мне, и я киваю.

Роко возвращается к нам и сразу же обнимает Дрона, поцеловав его в щёку.

— Мне нравятся ваши красные глаза. Вы, как сестрёнки, милые близнецы или два киберпанка, — усмехается Роко.

Мы с Дроном переглядываемся и закатываем глаза.

— Иди в задницу, — фыркаю я.

— С радостью, как только мы вернёмся домой, — смеётся Роко и обхватывает мою шею.

— Эй, прекрати. Я же… ну нет, — скулю, пытаясь оторвать его от себя, но он взлохмачивает мои волосы.

— Ни за что на свете. Я едва не умер, так что ты должна терпеть меня, Рэй, и ты тоже, муженёк. Пойдём, — Роко с одной стороны обнимая Дрона, а с другой — всё ещё удерживая меня за шею, ведёт нас в сторону кладбища.

— Не улыбайся, — шепчет ему Дрон.

— Не могу. Вы ведь знаете, что это моя защитная реакция. Я ничего не могу с собой поделать. Вообще, — фыркает Роко и поджимает на секунду губы, но потом хихикает.

— Ты больной, серьёзно. Мы на похоронах Алекса, прояви немного уважения, — фыркаю я.

— Да я, правда, не специально. Клянусь. Если я буду реветь, как вы, то это сломает мою нежную психику. Поэтому я улыбаюсь. Таким образом я защищаю себя от потрясений. Я не виноват, — оправдывается брат.

И я бы начала с ним спорить, не будь это, действительно, правдой. У Роко странное отношение к смерти. Очень странное.

Мы доходим до могилы, к которой несут гроб с Алексом. Мы движемся самыми последними в колонне из людей, потому что никто из нас не готов быть ближе. Наверное, мы все таким образом защищаем себя от того, чтобы не сломаться.

Беру одну из роз, которую протягивает мне Мирон, как важным и близким членам семьи, как и Роко с Дроном. Мы одни из первых бросим землю и положим цветок на могилу, но сразу вспоминаю кое о чём и хватаю ещё одну, а другую передаю Роко.

— Ты кладёшь за папу, а за Михаила, — бормочу я.

— Ты такая милая, — шепчет Роко и пихает меня локтем.

— Пошёл ты, — бубню я.

И опять начинаются слёзы, говорят слова прощания в то время, когда опускают гроб в землю. Я не в силах смотреть, это же уходит целая эпоха моей жизни, Михаила и папы. У каждого из нас было ограниченное время, чтобы узнать Алекса. И каждый узнал его по-своему. Да, между нами были разногласия. Да, мы ругались и угрожали друг другу. Да, он не был мне кем-то очень близким, но я уважаю его за то, что он боролся. Мы никогда не поймём, почему человек выбирает определённый путь борьбы, но главное, что он боролся и защищал тех, кого любил. И даже тех, кто был просто рядом, как Лейк, к примеру. Алекс мог не закрывать собой Лейк, а просто замереть, испугаться, забыть о ней. Но он моментально отреагировал, и да, я считаю, что именно тогда пуля остановилась прямо рядом с артерией, а пока он бежал, выламывал деревянные доски из окна и помогал Лейк скрыться, пуля разорвала артерию. И я бы могла…

Мои мысли обрываются, когда краем глаза я замечаю тень рядом с деревом слева в паре метров от того места, где мы стоим.

— Я сейчас вернусь, — быстро шепнув брату, иду в сторону дерева. Окидываю взглядом всё вокруг, но кроме чёрных машин и всё ещё подходящих к группе людей, никого нет. Никакой опасности больше. Но всё же кое-кто остался.

— Привет, — тихо говорю парню, прислонившемуся к дереву.

Он вздрагивает от неожиданности и, выпрямляясь, быстро вытирает слёзы с лица. Вся его поза становится более напряжённой и даже напуганной. И только сейчас я вижу в светлых серо-голубых глазах, похожих на грозное дождливое небо, страх. Страх того, что он снова отвергнут. Страх быть ненужным. Страх, оттого что его могут прогнать. Страх быть брошенным и никому не важным.

— Я ничего не делаю. Просто стою, — словно оправдываясь отвечает он. — Я просто стою.

— Эй, я же не осуждаю тебя. Я заметила тебя и решила подойти, чтобы…

— Да-да, — Павел закатывает глаза и кривится, — чтобы послать меня на хрен, потому что я не имею права находиться здесь. Но будет тебе известно, что я пытался, ясно? Я сделал всё, что было в моих силах, чтобы даже он выжил. И я старался. Я… старался, так что засунь свои слова себе в задницу, Раэлия. Отвали от меня. Я никого не трогал. Это не твоя территория, и ты не имеешь права… права меня прогонять. Я…

— Боже, Павел, — подхожу к нему ближе, когда его губы начинают трястись от эмоций, а глаза снова наполняются слезами. Сейчас я вижу перед собой маленького ранимого и забытого всеми ребёнка, который привык наблюдать издали за теми, кто его забыл.

— Я пытался… я же пытался… я не хотел, чтобы он умер, — бормочет Павел, а по его лицу скатываются крупные слёзы.

— Я знаю. И пришла для того, чтобы не обвинять тебя, а сказать, что ты им нужен. Сейчас, — протягиваю ему одну из роз, розу Михаила, — ты нужен своей семье, Павел.

— Они меня ненавидят. Если бы я… если бы… нужно было действовать иначе. Я же… я променял свою жизнь на их безопасность. Я пытался и я… я пытался, — он прижимает к себе свою сломанную руку и весь сжимается. Мне становится так жалко его, и я понимаю, о чём раньше говорил Михаил. Я понимаю, почему он поверил в него. Понимаю, почему он боролся за своего брата и доверял ему.

— Ты нас спас, Павел. Да, мы потеряли Алекса, но ты спас меня, Михаила, Роко и моего отца. Ты спас нас. Ты для нас герой. Ты для меня герой и для своего брата, своей семьи, и для нашей семьи тоже. Прекрати прятаться. Нет больше тех, кто запретит тебе быть рядом с твоей семьёй, Павел. А сейчас ты им нужен как никогда. Ты нуждаешься в них, а они в тебе. Михаила нет рядом с ними сегодня, но есть ты. Как ещё один Фролов, как ещё один сын, как ещё один мужчина и защитник. Поэтому рискни сейчас, пошли со мной и позволь себе вернуться домой, Павел. Тебя ждут, — касаюсь его загипсованной руки и вкладываю в его ладонь розу, а другой рукой беру его за здоровую руку.

— Пойдём, Павел. Пришло время вернуться домой. Пойдём, — тяну его за собой, и он поддаётся мне, хотя идёт немного за мной, словно прячется. И я понимаю его страх. Понимаю, почему он боится всего. Становится так безумно жалко его, что он один. Мы вместе, а он остался один, хотя именно Павел помогал нам. Он не должен был, но делал это для своего брата. Только ради Михаила, а не ради нас. Павел помогал брату защитить тех, кто был дорог его брату. И я считаю, что это честно и справедливо помочь Павлу соединиться со своей семьёй.

Ловлю взгляд Дрона, и он поддерживающе улыбается мне, пихает Роко, и брат охает, а затем тоже улыбается нам. Члены семьи подходят к могиле и бросают в неё землю, я пробираюсь мимо гостей, таща за собой Павла. И когда мы останавливаемся рядом с Джен, то Павел сильнее сжимает мою руку, а я выталкиваю его вперёд.

— Это Павел, — шепчу я за его спиной, поймав озадаченный и заплаканный взгляд Джен. Когда она осознаёт, кто стоит перед ней, то на секунду бледнеет, её губы беззвучно двигаются, и она прикладывает пальцы к сухим губам.

— Я… я… Павел. Я… мне очень жаль и я… пытался… я… мне так жаль, — по щекам Павла бегут слёзы. — Мне очень… очень жаль. Я… мне лучше уйти. Я не хотел… я…

— Сынок, — выдыхает Джен. — Господи, мой маленький мальчик.

Джен снова начинает рыдать во весь голос и падает на Павла, обнимая его. Павел одной рукой обхватывает свою маму и зарывается в её собранные волосы.

— Прости, что не спас его. Я пытался. Клянусь, что не хотел, чтобы он умер. Я…

— Мой сынок вернулся. Это мой сынок. Я знаю… я так рада… ты дома, Павел. Ты дома, — всхлипывая, произносит Джен и уводит Павла к семье.

Улыбаюсь сквозь слёзы, глядя на то, как она представляет его брату и сестре, постоянно касаясь Павла и цепляясь за него, а я поворачиваюсь к могиле Алекса.

— Они будут в порядке, — шепчу, набирая горсть земли и бросая на его гроб. — Покойся с миром. Теперь ты можешь отдохнуть.

Кладу розу рядом и ухожу. Думаю, что здесь моё время вышло. Пора вернуться к Михаилу.

Сев в машину, я еду в госпиталь. Если честно, то я уже ненавижу это место. Ненавижу, потому что здесь нам всегда больно. Вхожу в палату спящего Михаила и проверяю его, а потом направляюсь в душ, чтобы смыть с себя усталость и пыль кладбищенской земли. Тёплые капли попадают мне на лицо, и это словно вернуться обратно, когда по моим щекам без остановки текли слёзы.

Моё сердце разрывает от боли. Я не хочу никуда уходить. Хочу остаться здесь. Хочу найти своего отца и брата, и плевать, что от них ничего не осталось. Я должна… господи, не знаю, как мне жить дальше. Что я буду делать? Что я…

— Раэлия! — громкий крик врывается в моё сознание.

Я замираю и резко вскидываю голову.

— Пойдём, нам нужно в госпиталь, — шепчет Дрон.

— Нет, ты слышал? — хмурюсь и вырываюсь из рук Дрона и Деклана.

— Раэлия! Сюда! — крик повторяется, и этот голос мне знаком, но я не могу сейчас сообразить, чей это.

— Я должна вернуться. Меня зовут. Оттуда! — показываю окровавленным пальцем на горящий дом.

— Рэй, тебе кажется. Никто тебя не зовёт.

— Рэй, ты просто не в себе, потому что тебе больно. Это боль и горе. Это…

— Раэлия!

Я снова поворачиваюсь к особняку и иду туда, где огонь. Хромая, испытывая боль, я иду на зов.

— Рэй, чёрт возьми!

— Рэй, Михаил ждёт тебя! — кричит Дрон.

Они бегут за мной, и вот когда я немного приближаюсь к горящему зданию, то замечаю фигуру, машущую мне одной рукой.

— Это Павел! — визжу я. — Это Павел!

— Врачей! Нужны врачи! — орёт он. — Доминик!

— Папа! Деклан, скажи, чтобы врачи бежали за нами! Быстрее! Там папа! — во всё горло кричу я и несусь в сторону Павла, а Дрон со мной.

Мы добираемся до раненного и обожжённого Павла. Он придерживает одну свою руку, которая согнута под неестественным углом.

— Там… он там, — тяжело дыша, говорит Павел, показывая здоровой рукой в сторону. — Он не хотел уходить. Я заметил его по камерам слежения. Оставалось всего пару минут, и я побежал за ним. Михаил бы… мне не простил, если бы Доминик погиб. Он не захотел идти, а я… я не знал, что делать. Он сказал, что или мы уходим вместе, или погибнем там вместе. Мы… мы выпрыгнули в окно, и всё взорвалось. Нас отнесло дальше. Я боюсь его трогать… в нём пуля, и он может умереть. Он… без сознания.

Падаю на колени перед телом отца, пока Павел продолжает сбивчиво снова и снова объяснять одно и то же.

— Папа… папа, — касаюсь его окровавленного лица и проверяю пульс. Он ещё дышит. Он жив… ещё жив, значит, есть надежда.

Меня отталкивают в сторону, когда к нам подбегают врачи с каталкой. Они фиксируют его тело и шею, а затем поднимают его на каталку. Мы помогаем довезти отца к машине скорой помощи.

— Давай садись, — хватаю потерянного Павла и толкаю в машину. — Ему тоже нужна помощь. У него что-то с рукой.

— Я в порядке. Мне нужно…

— Павел, заткнись, — рявкаю я. — Молчи. Тебе помогут.

Мы на быстрой скорости едем в госпиталь, отцу ставят капельницу, одевают кислородную маску, а Павла осматривает один из фельдшеров и фиксирует его руку. Перелом, скорее всего. Добравшись до больницы, мы в суматохе, панике и криках залетаем в холл, а дальше нас не пускают. Папу везут в операционную, как и Павла кладут на каталку и увозят. Мы втроём остаёмся стоять в холле, окровавленные, раненые и обессиленные. Хочется просто упасть на пол и закрыть глаза, но я не могу.

Мы находим палату Лейк и врываемся в неё. Едва она нас видит, то начинает причитать.

— Нет, прекрати, — обрываю её. — Прекрати это делать с собой и своим ребёнком. Хватит.

— Я… не контролирую это, — она вытирает слёзы. — Где Доминик? Михаил?

— В операционных, — мрачно шепчет Дрон.

— Доминик… нет, он же…

— Лейк, — подхожу к ней и обхватываю её лицо грязными и окровавленными руками, — успокойся. Пожалуйста, ради папы успокойся. Он ещё жив. Отец был ранен. Но пока у него есть причина бороться, он будет это делать. Есть ты и ваш ребёнок. Он помнит об этом.

— Только вот Алексу это не помогло, — скулит Лейк.

— Что? — отпускаю её и поджимаю губы, когда понимаю, что только испачкала её.

— Алекс умер. Пуля разорвала артерию. Он по дороге сюда истёк кровью. Алекс умер в машине скорой помощи, — тихо говорит Лейк.

— Господи.

Прикрываю глаза и сжимаю кулаки. Это нечестно. Это просто, мать его, нечестно. Он же выбрался с Лейк. Он должен быть жив. Как это переживёт Михаил? А его семья? Боже…

— Ему не помогло наличие семьи детей, и Доминик… Доминик может умереть! Он умрёт! Он…

В палату врывается медсестра и хмурится, глядя на нас.

— Освободите палату. Немедленно. Вы усложняете состояние пациентки. Живо! Вон из палаты! — рявкает она на нас.

Мы выходим, пока Лейк вкалывают успокоительное, чтобы она прекратила истерику.

Мрачно переглядываясь, мы даже ничего не говорим друг другу. Нам бы самим не помешал осмотр. Да, мы ещё ходим и даже бегаем, но у всех нас есть раны, которые нужно обработать, промыть и… хоть что-то сделать, но никто из нас не двигается.

Господи, Алекс погиб. Я этого не ожидала. Да, Михаил и папа в критическом состоянии, но не Алекс. Как я скажу всем об этом? Как?

— Хм, наверное, сейчас не время, но я должен кое-что вам показать, — нарушает тишину Деклан. — У меня вылетело из головы, но… в общем, идите за мной.

Мы с Дроном переглядываемся и следуем за Декланом. Поднимаемся на этаж, на котором располагаются послеоперационные палаты, и Деклан с виноватым выражением лица поворачивается к нам.

— Я сразу скажу, что не горжусь тем, что сделал, но у меня не было выхода. Поэтому… хм, я за право амнистии, я же пришёл за вами, да?

— Да какого хрена, Дек, свали с пути, — Дрон отталкивает его и распахивает дверь. Я врезаюсь в Дрона, который почему-то замер на месте. Из-за его роста я ничего не вижу, но до меня доносится мычание.

— Роко! — выкрикивает Дрон и несётся к кровати.

Я в шоке открываю рот, когда вижу своего живого и брыкающегося брата, привязанного к кушетке.

— Роко, — шепчу я, не веря своим глазам.

— Боже мой… Роко, Роко! — Дрон касается пальцами лица Роко и плачет, утыкаясь ему в лоб. — Я думал, что потерял тебя… боже мой, Роко.

Медленно похожу к брату и озадаченно смотрю на Деклана. Тот закрывает дверь и тяжело вздыхает.

— Грёбаный ублюдок! — орёт Роко, у которого, видимо, Дрон вынул кляп. — Привет, детка, я так рад, что ты жив. Я так боялся за вас, — мурлычет Роко, глядя на Дрона, а тот продолжает его гладить и мягко целовать, то в щёку, то в висок, то ещё куда-то.

— Почему он связан? — хмурясь, спрашиваю я.

Деклан открывает тумбочку и протягивает мне ножницы.

— Я сразу извинился, к слову. Роко был не в том состоянии, чтобы идти вместе со мной, а он порывался это сделать. Его бы точно убили там, он был очень слаб. Поэтому у меня не было выбора, только как связать его и никому не разрешать развязывать, пока один из нас не вернётся. И да, я позаботился о катетерах. Ему не нужно было в туалет. Роко был… слаб. Он потерял много крови и едва успел открыть глаза после операции, когда я поймал сигнал Мики, — быстро оправдывается Деклан.

— Но как? Мы же видели, как тебя убил Михаил. Мы видели кровь, и тебя унесли, — бормочу я, на автомате разрезая намотанные бинты вокруг Роко и кушетки.

— Он меня не убил, — тихо говорит Роко. — Там… он не был под кайфом. Его глаза были нормальными. Но он рычал, выл и… я понял, что что-то не так. Затем он сбил меня с ног и навалился всем телом. Мика шепнул мне, чтобы я притворился мёртвым, а остальное сделает Павел. Он воткнул в меня нож, и я взвыл от боли. Он лишь разорвал мягкие ткани на моём боку, затем ударил меня ножом в руку и ногу. Было много крови, и было очень больно. Но он же врач… и знал, куда ранить меня, чтобы не убить и создать видимость. Я замедлил свой пульс, и меня унесли. А затем, я потерял сознание, а когда очнулся, то был уже в машине рядом с Павлом. Я терял кровь, а он отвёз меня на окраину города и оставил там. Дал мне мобильный и сказал вызывать подкрепление, потому что долго вы не протянете.

Роко облизывает губы, и я хватаю его за здоровую руку и сжимаю крепко-крепко.

— Он позвонил мне, а я пытался вычислить ваше местоположение. Я подставил вас. Я… просрал слежку за Михаилом, потому что мне позвонила Роза и сказала, что их место вычислили, и она с Энзо едет в другое. Я отвлёкся на неё и потерял Михаила с радаров. Мне очень жаль, я испугался за Розу с Энзо и был с ней на связи, пока они выбирались из дома, — Деклан делает паузу и стискивает зубы.

— Они в порядке? — взволнованно спрашиваю его.

— Да, они переехали в другое место, я не знаю, куда именно. Мы решили, что так будет безопаснее, если я не буду знать, на случай прослушки и моего телефона. Они в порядке. Поэтому я отвлёкся и не проследил за Михаилом. Мне очень жаль, что я подвёл вас.

— Дек, ты не подвёл нас. Ты приехал вовремя, — шепчу я. — Ты ведь отвлёкся не потому, что трахался или развлекался, а по делу, важному делу. Всё в порядке. И что дальше? Роко позвонил тебе, и ты забрал его, да?

— Да, я сразу же приехал за ним, привёз сюда и ждал, когда ему сделают операцию. Он очнулся, и мой мобильный тоже очнулся. Я поймал сигнал Михаила. Сначала он дёргался, но потом стабилизировался, и у меня было точное ваше местоположение. Не знаю, как это случилось, и как ему удалось. Но я поймал его.

— У него был маячок в заднице, — бормочу я.

— Что? — Роко распахивает шире глаза.

— Не заставляй меня это повторять, — кривлюсь я. — Ведь это… он смог пронести его внутри себя. Он догадался до этого, а мы нет. Да и… боже, если бы не он, если бы не Михаил, мы бы все погибли. Если бы не его вера в Павла, не его настойчивость о том, чтобы дать ему шанс, не его надежды, смекалка и умение врать… Чёрт, он охрененно врёт.

— Это точно, — кивая, тихо говорит Дрон. — Мы поверили ему. Это было очень правдоподобно. Очень. Мы всё слышали по громкоговорителю. И Михаил целовался с Грегом… фу, но… чёрт, он провёл его. Он так ловко провёл всех. И если бы Михаил не поднялся наверх, не имитировал своё ухудшающееся состояние, не врал, не вёл себя так, то нас бы убили. Тебя бы тоже убили, — Дрон переводит взгляд на Роко и мягко целует его в губы.

— Мы семья, — тихо говорит Роко. — Семья, которой раньше у нас не было. А где папа?

— Он ранен, Роко, — с горечью в голосе шепчу я. — В критическом состоянии в операционной, его спас Павел. Он хотел остаться там… взорваться и… Павел его вытащил в последние секунды. Он… боже, Михаил тоже там… и… Алекс умер. Я… ты мог… ты…

— Рэй, иди ко мне. Ну же, можешь расклеиться. Всё закончилось. Иди ко мне, — зовёт меня Роко.

Я сразу же приникаю к нему и плачу, цепляясь за его больничную сорочку. Кажется, что только в этот момент, я отпускаю себя и позволяю рыдать так, как никогда раньше. Рыдать от облегчения, от страха за отца и Михаила, за раскаяние из-за смерти Алекса, от всего пережитого. Рыдать до потери сознания.

Вздрогнув, распахиваю глаза. Мониторы издают монотонный звук ровного сердцебиения Михаила. Я протираю глаза и сажусь в кресле ровнее.

— У тебя был кошмар, — раздаётся шёпот сбоку от меня.

Резко поворачиваю голову и в тёмном углу замечаю стоящего человека. Он выходит на слабый свет и нервно приподнимает уголок губ.

— Привет, — облегчённо вздыхаю и падаю обратно на спинку кресла. Тело болит от сна в неудобном положении.

— Привет. Я… просто хотел увидеть его, — шепчет Павел, переминаясь с ноги на ногу.

— Это отлично, — улыбаюсь я.

— Ты не против? — хмурясь, спрашивает он, а я удивлённо приподнимаю брови.

— Нет, конечно. Ты брат Михаила и после всего пережитого нами, думаю, что я могу назвать тебя членом своей семьи тоже.

Павел недоверчиво прищуривается, а я никак не реагирую. Этому парню придётся пройти долгий путь, прежде чем он сможет расслабиться. Для него всё это сложно.

— Как Джен и остальные? — интересуюсь я.

— Заснули. Они так много плакали. Постоянно трогали меня и обнимали. Хотели знать обо мне всё… Я не думал, что всё так будет. Мне казалось, что они прогонят меня. Это странно, — Павел трёт рукой лоб и глубоко вздыхает.

— Я же говорил тебе, — доносится сиплый голос Михаила.

Поворачиваю к нему голову и замечаю, что он наблюдает за нами, сняв кислородную маску.

— И тебе… придётся хорошенько придумать… объяснения тому, какого хрена ты… мелкий гадёныш решил умереть… я надеру тебе зад, когда… мне станет лучше, — угрожает Михаил.

Тихо смеюсь и подхожу к нему. Накрываю своей ладонью его руку, и он переводит на меня взгляд, едва заметно приподняв уголок губ.

— Ну, пока ты придёшь в себя, я уже хорошенько спрячусь, — фыркает Павел, встав с другой стороны от кушетки Михаила.

— Ты никогда… не умел хорошо прятаться, — замечает Михаил.

— Я научился с годами. Просто не успел тебе продемонстрировать всё, на что я способен, — довольно заявляет Павел, но потом его взгляд становится обеспокоенным. — Мне очень жаль, что я не смог помочь твоему отцу и…

— Ты сделал достаточно, — перебиваю его.

— Она права… мой папа… мне всегда будет его не хватать. Я любил его… но его не вернуть, если ты будешь страдать и винить себя. Ничто… его не вернёт. Поэтому… мы должны жить дальше… счастливо, вместе… и если ты пропадёшь снова, тебе хана, Павел.

— Ты очень убедителен, — хмыкает Павел. — Ну, я… мне здесь не место. Здесь…

— Слушай, — перебивает его Михаил, — я не могу сейчас… быть с ними. Ты должен… Павел, ты должен быть с нашей семьёй. Ты должен им… помочь пройти через это. Ты будешь там, как ещё один мужчина, защищающий нашу маму, сестру и брата, нашу племянницу. Ты обязан… пройти это с ними. Прошу… помоги им.

А он хитёр. Михаил вызывает чувство вины у Павла и в то же время чувство ответственности, чтобы задержать его здесь.

— Хорошо, — кивает Павел, — но только до тех пор пока ты не встанешь на ноги. Затем я уеду. Мне не нравится Америка.

— Ладно… но на мою свадьбу ты вернёшься, правда?

— У меня есть выбор? — хмыкает Павел. — Ты же теперь не отвалишь от меня.

— Не отвалю, — Михаил прикрывает глаза и смеётся, но больше это похоже на кваканье. — Я буду вечно… тебя доставать, на правах старшего… брата. Спроси… Мирослава.

— Мне уже страшно, — смеётся Павел. — Ладно, мне пора… я как бы обещал вернуться к семье и… ну, наверное, поесть. Да, они вкусно готовят.

— Передай им, что… я буду ждать их здесь.

— Хорошо. Не умри только, а то это будет слишком просто для тебя избежать женитьбы на ней. Хотя неплохой вариант, — Павел бросает взгляд на меня.

— Вот ты козёл. Я не так плоха.

— Но лицо у тебя сейчас уродливое, — пожимает он плечами, а затем показывает мне язык, а я ему.

— Стало ещё хуже. Тебе бы… пластическую операцию не планируешь?

— Свали на хер отсюда, ты меня начал бесить, — шиплю я.

— Она ещё и грубая. Мда, Михаил, мне практически стало тебя жаль, — усмехается Павел.

— А ещё у неё… хороший и сильный удар, так что тебе пора, — Михаил старается не смеяться.

Павел, передразнивая его, выходит из палаты.

— Всё, правда, настолько плохо? — спрашиваю, касаясь своей щеки, которую раздуло.

— Он… идиот. Ты красавица. Нужны… обнимашки.

— Ты обманщик и весь в проводах. Я не могу…

— Обнимашки, — бурчит Михаил. — Хочу обнимашки… я заслужил обнимашки. Я целовался с Грегом… и лапал его зад, у меня теперь травма. Обнимашки.

— Боже, — смеюсь и забираюсь к нему, стараясь ничего не вырвать из него, не причинить ему боль и ничего не повредить. Это сложно, но мне удаётся аккуратно примоститься сбоку и положить голову ему на плечо.

— Я… хочу двоих детей, — тихо говорит он.

— Ладно, — легко соглашаюсь я.

— Правда? С каких пор? — удивляется он.

— Ну, с тех пор как я едва снова не потеряла тебя, думала, что мой брат и отец мертвы, умер твой отец, и мы всё это пережили. Так что… двое детей, да запросто. Меня больше ничем не напугать. Только никакого пышного белого платья. Никогда. Это тема Лейк.

— Бикини… ты будешь в бикини…

— Извращенец. Ты едва дышишь, — хихикаю я.

— Я дышу… потому что у меня есть причины. Это ты… наша большая семья… и я ещё не сделал тебе предложения. Ещё не время, и я…

— Михаил? — приподнимаюсь и заглядываю ему в глаза.

— Да?

— Давай, поженимся? — улыбаюсь я.

— Ты решила окунуться во все тяжкие, да? — опять квакающее и сипло смеётся он.

— Ага. Я буду учиться быть тебе хорошим другом, потому что люблю тебя. И я люблю в тебе именно то, что ты даёшь всем шанс. Ты мой герой, Михаил Фролов.

— Иногда… я буду Мигелем.

— Да по хер, — улыбаюсь я.

— Фиолетовый, — расплывается он в улыбке.

— Серьёзно? Сейчас?

— Да, мне нужны поводы… чтобы бесить тебя. Это возбуждает в тебе. Обожаю, когда ты… злая.

— Ты такой… придурок, — смеясь, качаю головой.

— Это не так. Придурок не смог бы… заставить тебя предложить пожениться. Я умный… и манипулировал тобой, выстроил целую схему и… всё получил. Я выиграл… и добился своего.

— Боже, — смеюсь ещё громче от его самодовольного лица. — Кажется, за это я тебя тоже люблю.

Ложусь обратно ему на плечо и глажу его по руке, чтобы поверить, что он живой, а я не сошла с ума. Михаил со мной. Он только мой. И я нужна ему. Я нужна ему даже такой. И хочу двигаться дальше. Да, нам будет сложно. Да, это ещё не конец, и будут новые враги, но у меня есть человек, ради которого моя жизнь обрела смысл. Человек, который показал мне другую жизнь, открыл мне себя заново. Человек, который поверил в меня и дал мне шанс. Человек, который на своих условиях прочищал мне путь к нему и выжил. Человек, с которым я буду счастлива. С которым я уже счастлива. Человек, который спас меня от мрака, грязи и боли. Человек, которому я всегда буду доверять. Это просто мой любимый человек, и я не боюсь признаться в этой слабости. Рядом с ним приятно быть слабой, ведь он восхваляет мою слабость, гордится ей и показал мне, что слабость — это не так страшно. Это нормально и доказательство того, что я живая.

Бросаю взгляд на часы и подавляю зевок. Зачастую дни и ночи я провожу с Михаилом или Мигелем в палате, пока он медленно идёт на поправку. Он быстро меняет своё настроение и отзывается теперь на два имени, но только когда ему выгодно. Да, он просто руководит мной, и мне нравится видеть его хитрую улыбку, когда ему удаётся чего-то добиться. Боже, я всё сильнее влюбляюсь в него с каждым днём. Павел до сих пор с нами, потому что семье Михаила нужна поддержка, и Павел стал именно тем, кто смог оказать им её. Он заменил им Алекса сейчас, как и Михаила. Павел быстро сориентировался и руководит всеми в семье. Не знаю, когда он психанёт, потому что порой выговаривает всё Михаилу, а тот лишь подкидывает ему проблем, чтобы заставить его остаться подольше. Он затягивает петлю на руке Павла, привязывая его к нам эмоционально. Я не против. Пока Михаил счастлив, всё спокойно. Но если что-то не так, то лучше свалить подальше. Вчера он получил вместо яблочного желе, пудинг и обмазал всю свою постель, жалуясь на то, что наделал в неё. Пока медсёстры не сообразили, что это размазанный пудинг, они вычистили не только постель, но ещё полы и стены. Да, месть Михаила жестока. И он строит всех. Он всегда всех строил, просто мы этого не замечали. Михаил умел всегда сделать всё так, чтобы никто даже не догадался, что мы играем по его правилам, и он ставит условия. Даже мой отец, которого выписали из госпиталя, и теперь он восстанавливается дома, не замечает, как им крутит Михаил. За этим я никогда не устану наблюдать.

— Вот они, — произносит Деклан, и я поднимаю голову.

Машина, двигающаяся к нам, ослепляет нас на несколько минут, пока фары не гаснут.

— Энзо! — радостно улыбаюсь и раскрываю руки, а братик бежит ко мне.

Я и не подозревала, насколько соскучилась по этому всезнайке. Он запрыгивает на меня и обнимает, как и я его.

— Ты дома, — шепчу я, целуя его в висок.

Выпрямляюсь как раз в тот момент, когда злая Роза подскакивает к ещё влюблённо улыбающемуся Деклану и даёт ему смачную пощёчину. Мда, странные у них проявления чувств.

— Мудак! — визжит она. — Ты такой мудак!

— За что? — Деклан хватается за щёку.

— Ты обещал, что позвонишь сразу же, как всё закончится!

— Я позвонил!

— Ты был в больнице, и мне позвонила медсестра, потому что ты был под кайфом от препаратов, урод! — Роза толкает его в грудь.

— Я тоже рад тебя видеть, — бубнит Деклан, продолжая растирать свою щёку.

— Ты хоть представляешь, как сильно я переживала? Ты… ненавижу тебя, — кричит Роза, но теперь в её глазах стоят слёзы. Она снова пихает Деклана, а потом обнимает его. — Я же так испугалась, придурок тупой.

— Эм… — Деклан бросает на меня озадаченный взгляд, а я пожимаю плечами.

— Это снова гормоны, — раздражённо закатывает глаза Энзо. — Беременные такие эмоциональные. Я с ней больше никуда не поеду. Я Энзо Лопес, а эта беременная истеричка не давала мне есть шоколад, потому что я, видите ли, пачкаюсь. Ау, это шоколад. Им нужно пачкаться, а потом слизывать его с пальцев. Это же…

— Что? — Деклан хватает Розу за плечи и немного отдаляет от себя.

— Ой, я, кажется… эм, я так хочу в туалет, — Энзо начинает сжимать ноги и загибаться.

— Вот ты болтун, — фыркает Роза.

— Ты беременна? От кого ты, мать твою, беременна! — орёт Деклан.

Интересный поворот событий.

— Рэй, я хочу писать, — шипит Энзо.

— Ни хрена, я должна это увидеть, — отрицательно мотаю головой и улыбаюсь.

— От кого? Ты совсем охренел, что ли?! — Роза вырывается из рук Деклана.

— То есть… от меня? Но как? Ты же сказала, что всё безопасно и… ты была беременна, когда бежала от этих ублюдков! Ты…

— Да! Доволен? Да! — взвизгивает Роза. — Это был мой план «Б». Если бы меня выгнали отсюда, то я бы уже была беременна, и меня вернули бы. Тебя заставили бы жениться на мне, и я бы никогда не осталась на Кубе. Не суди. Ты понятия не имеешь, какой ублюдок мой отец, и я бы…

— И когда это случилось? Когда… это… ты… там… у тебя всё заработало? — Деклан показывает на её живот пальцем.

— Думаю, что на Новый год. Я же соблазнила тебя, идиот. Ты вроде как был неплохим донором…

— Ой-ей, — кривлюсь от слов Розы.

Зря она это сказала. Ой, как зря.

— Я кто? Я донор? Да ты… ты… я не донор! Я заслуживаю лучшего отношения к себе! Я…

— Боже, придурок, тогда я не знала, что ты не такой уж и тупой имбецил. Но сейчас ты тупой имбецил. Я беременна и я… ну, четвёртый месяц, и всё же получилось. Я вроде как… влюбилась в тебя. Я не думала, что такое случиться, но мы начали разговаривать и…

— Да иди ты в задницу! — обиженно выкрикивает Деклан. — Я был милым, ясно? Я хоть и бесил тебя, но это тебе нравилось! Я пытался отвлечь тебя от твоего прошлого! Я был очень хорошим будущим мужем! Я…

— Дек, она сказала, что любит тебя, — перебиваю его.

— Что? — хмурится он и мотает головой. — Она сказала…

— Ага, тебе надо бы на другом сконцентрироваться. Она сказала, что любит тебя, такого балбеса, и у вас будет ребёнок. Она беременна и переживала за тебя. Ударила она тебя, потому что именно страх за твою жизнь и страх потерять тебя сводил её с ума, что снова доказывает, как сильно она в тебя втюрилась, — говорю, сдерживая хохот от того, как Деклан бледнеет, потом краснеет, затем снова бледнеет и переводит взгляд на обиженную Розу.

— Вы такие придурки. Мы уже давно вас рассекретили. Между вами искры летали только так. Поэтому, Дек, бери свою беременную невесту, вези её домой и покажи ей, как сильно ты в неё влюблён. И да, это очевидно. К слову, Роза, твой будущим муж нас спас, и его нельзя бить, у него было сильное сотрясение мозга. Так что помилуй его. Энзо, домой. Спектакль окончен, — хлопаю Дека по спине и направляюсь к входу в дом.

— Но сейчас будет самое интересное, у них будет секс. Мы должны остаться.

— Двигай сюда, мелкий извращенец. Я отцу на тебя пожалуюсь, и он не подарит тебе ракету.

— Ты не посмеешь, Рэй! Ракета моя! И я просто хотел сказать, что их планеты столкнулись и…

— Не заговаривай мне зубы. Вперёд, Энзо. Папа ждёт тебя, — открываю ему дверь, и брат, насупившись, входит в дом.

Бросаю взгляд на Дека и Розу и улыбаюсь. Они что-то шепчут друг другу, Роза ревёт, а Деклан то целует её, то в чём-то убеждает. Что ж грядёт сезон свадеб, рождений детей и семейных уз. Да, наверное, пришло время укрепить их, чего раньше мы не делали.

Вхожу в гостиную, где Энзо во всех красках и с бурей эмоций рассказывает о том, что с ним приключилось. Смотрю на отца с Лейк, они смеются, а папа машинально гладит выпуклый живот Лейк. Перевожу взгляд на Дрона и Роко, улыбающихся детской эмоциональности Энзо, и не хватает только Михаила. Но ничего, скоро он вернётся домой. Он вернётся к своей семье. Мы все его будем ждать.

Ненавижу чёртовы свадьбы. Клянусь, если меня кто-то ещё раз заставит поехать примерять грёбаное платье, то я покончу с собой. Лейк всё никак не могла определиться, хотя они с отцом поженились в мэрии, потому что папе приспичило заклеймить Лейк своей фамилией. Вот приспичило, и всё. Но Лейк начала планировать свадьбу за полтора года, и меня бесит, что она делает всё так рано. Бесит, что все вокруг только и говорят о свадьбах. Бесит, что я для всех подружка невесты. Ведь Роза тоже выходит замуж, но она не против идти к алтарю беременной, но быть невестой это уже дерьмово, а быть беременной невестой это просто ад. Она каждый день меняет свои желания и выбор цветов, а Деклан, как придурок, ей только потакает. Что может быть хуже невест? Их женихи. Уж я достаточно с ними наболталась, папа и Деклан это ещё хуже, чем Роко. А от Роко мы прятались. В общем, именно сегодня меня заставили под дулом пистолета, и я не шучу, поехать примерять в миллионный раз платье подружки невесты. И я же типа теперь нормальная, поэтому поехала. Я проторчала в этом грёбаном салоне пять часов. Пять чёртовых часов, пока мы искали сначала платье, потом мерили и подгоняли его. А затем Роза решила, что розовый это так скучно, и попросила меня примерить синий, серый, красный, молочный и, кажется, все возможные платья, что были в этом проклятом салоне. В итоге она разревелась, убежала, и мы не выбрали цвет платья. Ненавижу свадьбы. Я согласна на бикини. Я, вообще, не против. Почему невесты такие сложные?

Полностью вымотанная, выхожу из машины и в сумерках плетусь к дому. Всё, что я хочу, это выпить, забраться в кровать к Мигелю, да, сегодня он Мигель, потому что он так решил, и поспать или потрахаться. Ну, хоть что-то сделать нормальное для меня. Иначе я свихнусь.

Когда я вхожу в дом, то хмурюсь, оттого что свет не горит. Все должны быть дома, но никого нет. Достаю из ботинка нож и медленно иду по холлу.

— Эй, кто-нибудь есть дома? — выкрикиваю я.

Моё сердце начинает биться очень часто, я ещё не отошла от того, что случилось полтора месяца назад. Мне порой снятся кошмары, так что я опасаюсь повторения. Я…

— Привет, — Михаил… ой, Мигель. Да, боже, короче, с этим неопределившимся человеком, просто нервов не хватит. Мне нравится называть его Михаилом. Это сексуально. У него был выбор изменить имя или оставить старое, он оставил Мигель Новак и планирует вернуться снова к работе в травматологии, совмещая со своим постом младшего босса семьи Лопес. Теперь он, как сам говорит, полноценный. А я… только киваю.

— Раэлия, — Михаил зовёт меня, и я моргаю, глядя на него.

— А ты чего так вырядился? И где все? Я уже подумала, что на нас снова напали, — удивляясь, оглядываю его смокинг и убираю нож обратно.

— Мда, видимо, из тебя такой же хреновый романтик, как и раньше, — усмехается он, протягивая мне руку.

— Ой, ты… а-а-а, у нас свидание, но я потная и устала. Роза мне все мозги вытрахала. Ты не представляешь, что со мной случилось и… какого чёрта? — замираю на пороге гостиной, в которой расставлены свечи и рассыпаны лепестки роз.

— Ладно, у нас всё равно всегда и всё через задницу. Так что, вот, — Михаил показывает рукой на антураж. — Я попросил отвлечь тебя, так что Роза выполняла мою просьбу.

— Зачем? — хмурюсь я.

— Раэлия, — Михаил берёт мою руку в свою и целует её. — После всего, через что мы с тобой прошли, я больше не хочу и не могу быть просто твоим парнем.

— Что? — испуганно выдыхаю. — Но… но мне казалось, что…

— Подожди, — качает он головой и улыбается мне.

Он что, решил бросить меня? Но почему? Что я снова сделала не так? Я чисто убиваю, ясно? А он слишком педант.

— Раэлия, я потерял достаточно, но когда встретил тебя, то именно ты вернула мне нечто важное, чего я всегда боялся. Это мою придурковатость. Я не самый нормальный человек, но люблю тебя. И даже наши ссоры я люблю. Я люблю то, как мы становимся собой друг рядом с другом. Люблю то, как ты просыпаешься и ищешь меня рукой. Люблю обнимашки и порой сходить с ума вместе с тобой. Люблю то, как ты огрызаешься и злишься. Я на самом деле возбуждаюсь от этого. Люблю этот мир, где есть ты. Люблю свою жизнь, потому что в ней есть ты. И сегодня я хочу… — Михаил опускается на одно колено.

О. Боже. Мой. Он не бросает меня. Он…

— Поздравляем! — откуда-то из-за дивана орёт Роко и выпрыгивает.

— Роко, мать твою, ещё рано!

— Роко, какого хрена-то?

— Я… блять, прости, Мика, я… Дрон меня пихнул, а я задремал и я… блять, — Роко поджимает губы.

— Спасибо, Роко, я забуду позвать тебя на нашу свадьбу, — фыркает Михаил. — Ты издеваешься, что ли?

— Я не специально! — защищается брат.

— Да сядь ты обратно, — Дрон тащит его вниз.

— Поздравляем! — Роко продолжает размахивать руками.

— Прости, Мика, мой муж идиот. Ты вернёшься обратно или как?

— А какой смысл? Давайте уже торт есть. Я голодный!

— Роко, чёртов наглый пожиратель моего крема! — Лейк выскакивает из-за кресла и, возмущаясь, тычет в брата. — Не смей даже упоминать мой торт! Я видела, что ты пытался сделать!

— Это не я! Это Энзо!

— Я не ел крем! — Энзо отодвигает штору и топает ногой. — Это ты его пальцем размазывал. Ты хоть руки помыл?

— Роко, ты убил для нас торт, — папа выпрямляется и качает головой.

— Да и по хрен, я заберу его домой и съем сам.

— Боже, в этой семье хоть что-то можно сделать нормально? — повышает голос Михаил. — Я как бы пытаюсь здесь сделать предложение, а вы всё испоганили.

Я не выдерживаю и хохочу. Это моя безумная семья, и, наверное, иначе просто не могло быть. Это нереально всех собрать и заставить делать то, что хочет кто-то один, даже Михаилу это не всегда удаётся. Мы действуем сообща, только когда это касается жизни и смерти. А так… ну, в общем, я не удивлена.

— Да, — ещё смеясь, киваю Михаилу. — Я выйду за тебя замуж. Но я буду в бикини.

— Раэлия, я даже не успел спросить! — Михаил обиженно надувает губы. — Дайте мне нормально сделать предложение. Раэлия, удивляйся.

— Ох, что происходит? Боже, вы все здесь? Почему ты стоишь на одном колене? У нас намечается семейная групповушка? А это свечи? Такие странные штучки. Роко, огонь плохой. Роко…

— Да пошла ты, Рэй! Один раз! Всего один раз я едва не спалил дом, и вы мне теперь это всю жизнь припоминаете! — Роко топает ногами и ударяет ладонями по дивану.

— Всё, я больше не могу, — из-за угла выкатывается в прямом смысле Павел и ржёт, стуча ладонью по полу. — Вы такие дебилы… боже.

Перевожу взгляд на Михаила, и мне очень жаль, что наша семья снова всё просрала. Но я опускаюсь к нему и обхватываю его лицо, впиваясь ему в губы.

— Я люблю тебя и согласна на любые твои предложения. На любые, — шепчу я.

— Пятерых детей, — прищуривается он.

— Окей, я не против усыновления, — смеюсь я. — И не против тиары, бикини и татуировки. Что ещё ты хочешь?

— Дай. Мне. Задать. Грёбаный. Вопрос, — цедит он сквозь зубы.

Я отпускаю его и киваю.

— Задавай.

Михаил сразу же улыбается и достаёт ювелирную коробочку. Он открывает её, и я вижу в ней то самое кольцо.

— Раэлия, ты выйдешь за меня замуж, чтобы я официально мог тебя шлёпать, когда хочу?

— Я…

— Да. Ты должна ответить «да», — рявкает он.

— Да, — хрюкая, отвечаю я.

— Класс, — Михаил с радостью надевает кольцо мне на палец. — Она согласилась!

— Эм, мы как знали…

— Заткнись, Роко, — Михаил снимает свою туфлю и швыряет ей в брата. Тот не успевает увернуться, и туфля попадает ему прямо в лоб.

— Это больно! Мне больно! Дрон, поцелуй! Дрон!

— Боже, — смеюсь я, как и остальные, пока Дрон, захлёбываясь хохотом, пытается угомонить своего воющего мужа.

— А теперь все поздравляют нас! — приказывает Михаил, когда мы встаём на ноги. — Я сказал, живо поздравляйте.

Но никто не двигается с места, все смеются, сгибаясь пополам. Павел до сих пор валяется на полу.

— Они бесполезны, — фыркает Михаил. — И где Деклан с Розой?

— Боже мой! — визжит Лейк. — Мой торт! Эта сучка ест мой торт!

Лейк срывается с места и несётся, видимо, на кухню, а мы за ней. Мы просто не можем это пропустить.

— За маму, за папу.

Мы влетаем на кухню и видим этих двоих, сидящих на полу с наполовину уничтоженным тортом. Роза кормит с ложечки лежащего на полу и довольного, как насытившийся кот, Деклана.

— Ты труп, Роза! Ты труп! — злобно орёт Лейк.

Роза резко бросает ложку и хватает Деклана. Она сажает его и защищается им.

— Я беременна! Меня нельзя трогать!

— Я тоже! Ты труп! Я убью тебя! Это был праздничный торт!

— Роза, я хотел этот торт! — возмущается Роко. — Видите, если бы я его не попробовал, то хрен бы мне что-то досталось. Так что я предприимчивый и дальновидный, а вы все с носом остались.

Лейк срывается с места, Роза, визжа, тоже подскакивает, и они начинают гоняться друг за другом. Роко доползает до Деклана, который, как ни в чём не бывало продолжает есть торт. Брат забирает у него ложку, и сам принимается есть.

— Идиоты, это семейка идиотов, — бормочет Михаил.

— Но ты их любишь, — улыбаюсь я.

— А какие варианты? Приходится, — фыркает Михаил.

— Знаете, я думаю, что ещё задержусь здесь. Я просто не могу пропустить теперь ни одну свадьбу. Если они такое вытворяют на обычной помолвке, то свадьба будет ещё круче, — смеётся Павел, стоящий рядом с нами.

— Поверь мне, парень, это только цветочки, — папа поворачивается к нам и пожимает плечами. — Зато с нами не скучно. Лейк, осторожнее! Ты беременна! Лейк, отпусти волосы Розы, они ей понадобятся! Боже, когда уже этот ребёнок родится? Лейк, фу!

Мы смеёмся, качая головами.

Нет, всё же мы умеем жить. Пусть неправильно. Пусть странно. Но вот эти моменты самые ценные, и я рада, что стала частью их.