Ты принадлежишь мне

ГЛАВА 1

РУБИ

(WHAT WAS I MADE FOR? — BILLIE EILISH)

8 ЛЕТ СПУСТЯ

РУБИ, 21 ГОД.

Улыбаясь, я благодарю Энни, мою коллегу по работе, прежде чем покинуть её машину.

— Ещё раз спасибо за то, что всегда делаешь из-за меня круг. — Выдохнула я, глядя на неё. Знаешь, это избавляет меня от чёртовых трамваев. — Хихикаю я как дура, потому что её присутствие постоянно оказывает на меня такое действие. Как ни странно, рядом с ней я чувствую себя комфортно. Энни за сорок. В некотором смысле, она в моих глазах своего рода — приёмная мама.

— Перестань всегда благодарить меня за это, — отмахнулась она жестом руки. — Ничего особенного.

Я на мгновение замолкаю, пытаясь что-то возразить, но мне ничего не приходит в голову. Мне кажется, что я отдала бы всё, чтобы остаться с ней, в этой машине, и не входить в эту входную дверь, из-за которой у меня холодеет спина каждый раз, когда я её вижу.

— Ты собираешься разбить здесь лагерь или как? — Спрашивает она. — Давай, беги! Я уверена, тебя ждёт шоколадный торт со свечами!

Эта реплика выводит меня из задумчивости, и я беру себя в руки, снова изображая свою самую красивую улыбку, а затем качаю головой вверх и вниз, чтобы подтвердить её последние слова. Тем не менее, я знаю, что это не так. Нет... моя тётя не очень хорошая кухарка. И последнее, но не менее важное: мой день рождения не является приятным событием в её глазах. С другой стороны, в день моей смерти я уверена, что она испечёт великолепный торт.

— Увидимся завтра. — Воскликнула я, выпрыгивая из машины.

Энни напоминает мне, в какое время она заедет за мной, прежде чем начнётся наша смена в закусочной. Сегодня же мы работали только до обеда. Сейчас уже пятнадцать часов, и летняя жара удушающая. В Неваде яркое солнце. А в середине августа это ещё хуже. К счастью, рабочая форма довольно лёгкая. Слишком короткая юбка и укороченный топ — всё в цветах нашей прекрасной и дорогой страны. Хм, как раз то, что нужно для привлечения клиентов.

Я тяжело вздыхаю, закрывая дверцу машины коллеги, и остаюсь стоять на тротуаре со скрещёнными на груди руками, наблюдая, как автомобиль удаляется, прощально мигнув фарами. От мысли, что она уезжает, я ощущаю себя уязвимой, словно теряю частичку своего спокойствия. С этой женщиной я всегда чувствовала себя защищённой. Но, увы, так и не смогла полностью открыться ей и рассказать обо всем, что пережила за эти годы. Мне слишком стыдно говорить об этом вслух.

Когда её машина исчезает на параллельной улице, я уже думаю о наступлении завтрашнего дня, когда я снова увижу её здесь, припаркованную вдоль этого тротуара, прежде чем отправиться на работу. Но в то же время... вернёмся к реальности.

Обманчиво уверенная в себе, я поворачиваюсь на каблуках и открываю нелепые ворота, ведущие в этот дом ужасов, окружённый засохшей травой и ржавой решёткой, а в моём животе нарастает тяжёлый ком, в прочем, как и всегда. Раньше, каждый раз, когда я возвращалась домой из школы, я ощущала тоже самое. Я никогда не чувствовала себя как дома. В то же время... как я могла это чувствовать в таком месте, как это? Просто взглянув на окна, уже ползут мурашки по коже. Представьте дом, что-то вроде барака в старом добром триллере семидесятых? Что ж, это он, но только хуже. От него веет безысходной холодностью. Наравне со своими арендаторами.

Кончиком указательного пальца я перебираю бусинки своего браслета. Чёртово ОКР (прим. обсессивно-компульсивное расстройство). Не испытывая особого энтузиазма по поводу того, чтобы снова туда ступить, я всё же в конце концов осознаю очевидное: если я не хочу спать под мостом, у меня на данный момент действительно нет выбора. Моё финансовое положение катастрофическое. Поскольку я должна отдавать всю зарплату, которую получаю в закусочной, своим дяде и тёте, у меня нет никаких сбережений.

Я получила наследство после смерти родителей, но, поскольку в то время я была несовершеннолетней, деньги были вложены. Очевидно, два придурка, которые меня опекали, всё потратили. И потом, давайте будем откровенны, всего в двадцать один год... довольно сложно начинать с нуля. Здесь мало кому нужна девочка, выросшая в захудалом пригороде. Я могла бы попросить Энни о помощи, она живёт в маленьком загородном доме, тем не менее... нет, я не хочу этого. У неё есть муж, дети… я не хочу им мешать.

Мои пальцы тянутся к порванной противомоскитной сетке, которая, надо сказать, уже целую вечность бесполезна, а затем толкают деревянную створку. Последняя едва закрывается, как я уже слышу, как оскорбления тают между узкими стенами, в которых находится эти трущобы.

Моя тётя кричит на своего мужа, скорее всего, потому, что он снова весь день просидел на диване, почёсывая яйца, смотря своё одно из любимых шоу. Каждый день, без исключения, это одно и тоже. Но со временем, как и во всём остальном, я думаю, я просто привыкла.

Вокруг нас все знают, что происходит, но никто никогда ничего не говорит. Действительно, каждый житель этого района прекрасно знает, что мои дядя и тётя проводят большую часть своего времени, убивая друг друга, однако… они продолжают делать вид, что ничего не слышат. И в конце концов, мне кажется, я их немного понимаю. Когда у вас есть соседи-алкоголики и наркоманы, которые никогда не здороваются, проходя мимо, и которые, вдобавок ко всему, регулярно будят вас в три часа ночи из-за очередной истории домашнего насилия, что ж... я считаю нормальным в конечном итоге игнорировать их. С тех пор, как я живу здесь, я тоже стала частью этой партии. Хм, для большинства местных жителей я, скорее всего, закончу как Тэмми. Бедная женщина, которую муж избивает до полусмерти и целый день держит взаперти.

Я пытаюсь вести себя незаметно, проходя мимо кухни, чтобы добраться до своей комнаты, когда последняя делает мне выговор:

— Какого черта ты так рано? — Выплёвывает она.

Закатив глаза, я останавливаюсь у дверного проёма, ведущего на кухню. И тебе привет, тётя! Она сидит за маленьким круглым столом, в центре которого стоит корзина с фруктами, полная гнилых яблок. В её руке, находится конец тлеющей сигареты, и она отгоняет мух, которые пытаются на неё сесть. Запах табака першит у меня в горле. Вероятно, они курили весь день не проветривая.

В её взгляде промелькнуло отвращение, когда она увидела, что я опираюсь на дверную раму. После короткого вздоха безысходности я говорю ей:

— Уже три после полудня, тётя. Моя смена закончена. По понедельникам я работаю только до обеда. Как и в течение последних двух лет…

После этого последнего замечания, призванного напомнить ей, что моё расписание никогда не менялось, её глаза смотрят на меня с презрением. Она тушит окурок в пепельнице, и без того полной до краёв. Мне даже не надо слышать, как она мне это говорит, я догадываюсь, что она вынашивает в своей голове следующую фразу: «перестань так меня называть, маленькая сучка. Я не твоя чёртова тётя.» И, по правде говоря, я полностью с ней согласна. Какая, строго говоря, тётя поступила бы так со своей племянницей? Ни одна, без тени сомнения. Но Тэмми отличается от обычных тёть. Эгоистичная, злая, подлая… Короче говоря, как и её муж, она настоящее чудовище. Кроме того, я искренне рада, что у них нет детей. Хотя. Учитывая, что, вероятно, именно это сделало её такой... может быть, всё было бы по-другому, если бы ей удалось родить?

Безразличная, я молча смотрю на неё, скрестив руки на груди, ожидая, что она предложит мне уйти. Вот уже много лет то, что я чувствую себя дерьмом перед ней, больше ничего мне не даёт. Откровенно говоря, это похоже на то, как если бы я в конечном итоге свыклась с мыслью, что в глубине души ни одна другая женщина, кроме моей матери, не обладала бы достаточными способностями, чтобы любить меня так, как должна.

Но, в конце концов, действительно ли я заслуживаю того, чтобы меня любили?

Это вопрос, который я задаю себе регулярно, каждый раз, прикусывая губы, что они в конечном итоге кровоточат. До того, как мои родители погибли в результате того проклятого террористического акта тринадцать лет назад, у меня были определенные убеждения. Они были католиками. Когда-то давно на моей шее висел крест Христа. Я больше не верила в него, тем не менее, это ожерелье было чем-то вроде сувенира. Как постоянное напоминание о том, что они действительно существовали, и что только ради этого мне особенно не следовало опускать руки.

Однако, сегодня я больше ни во что не верю. По моему мнению, Бог подвёл меня в ту самую секунду, когда этот ублюдок нажал на курок своего автомата Калашникова, чтобы застрелить тех, кто мне был дороже всего на свете, прямо там, прямо на моих невинных глазах. В этот самый момент слово всемогущего было заменено неизгладимыми шрамами.

— Где деньги? — Выплёвывает дядя Чак, заходя в комнату. — Ты блядь собираешься внести свою часть арендной платы в конце месяца, или как?

При звуке его гнусавого голоса комок отвращения подкатывает к моему горлу. И ещё хуже, когда я чувствую, как ветер от его прикосновения касается моей кожи. Его нездоровый взгляд скользит по моим обнажённым ногам. Я жалею, что не переоделась к концу дежурства, потому что знаю, как ему нравится эта сексуальная униформа миленькой официантки 1960-х годов.

Затем его глаза поднимаются к моим, чтобы бросить мне вызов. Поскольку время, проведённое в этих стенах, сделало меня настоящей маленькой бунтаркой в душе, я тем не менее не опускаю глаз. С высоко поднятым подбородком я наблюдаю за каждой деталью его лица. И, чёрт возьми, какой он уродливый… Чак не только уже не молод, но и его сероватый цвет лица ещё больше старит его, скорее всего, из-за табака, который он вдыхает в течение всего дня. Как, впрочем, и в этот самый момент.

Его щёки неестественно впалые, а тёмные круги под глазами настолько глубокие, что сам Тони Хоук мог бы использовать их в качестве трамплина для скейтбординга. Что касается его рта, такого сухого и бледного... чёрт возьми, я чувствую тошнотворный запах, исходящий от того места, где я нахожусь. Он мне противен. Так сильно, что у меня почти выворачивает кишки.

Когда он бросается к холодильнику, чтобы взять банку пива, вероятно, пятую за этот час, я замечаю, что он всё ещё ждёт моего ответа по поводу арендной платы, которую я им должна. Этот ублюдок осмеливается говорить о простой доле, в то время как я буквально отдаю им всю свою зарплату каждый чёртов месяц!

Не спуская с него глаз, я всё же отвечаю ему:

— Ларри сказал, что выдаст мне чек после моей следующей смены, завтра.

Его веки закрываются, когда он подносит горлышко бутылки к губам. Может быть, он разочарован, узнав, что завтра вечером он не сможет удовлетворить свои самые извращённые желания со мной? По правде говоря, эта должность официантки попалась мне случайно, примерно два года назад. И оказалось, что я довольно эффективна в этой области, поэтому постепенно мой босс стал давать мне сверхурочные. Я никогда не отказываюсь от них, потому что именно благодаря им у меня возникает ощущение, что я снова обретаю немного спокойствия ночью. Когда я возвращаюсь с работы, часто бывает очень поздно. Естественно, и поскольку он пьёт до тех пор, пока не опьянеет, Чак уже спит как убитый.

— Для тебя будет лучше, если в следующий раз, ты отдашь деньги, как только переступишь порог этой чёртовой двери... — угрожает он мне.

Я вздрагиваю, коротко качая головой, что свидетельствует о том, какое отвращение он во мне вызывает. Мне так и хочется засунуть ему эту пивную банку в глотку. И всё же одному Богу известно, какой приговор ожидает меня после того, как я осмелюсь сделать что-то подобное. Да, это очевидно. Как только моя тётя уснёт после того, как проглотила лекарства и запила большим стаканом чистого виски, дядя Чак приступит к делу.

Он войдёт в мою комнату, расстегнёт свои джинсы, а затем напомнит мне о том конкретном моменте, когда я проявила к нему неуважение, прямо перед тем, как наказать меня за попытку противостоять ему. Но, по правде говоря, сейчас я неплохо с этим справляюсь. Это стало привычкой. Ритуал.

В моём возрасте я могла бы постоять за себя, не дать ему так поступать, но увы… всякий раз, когда я имею несчастье сопротивляться ему, мой дядя вспарывает мне живот своим ножом. Так я перестала сопротивляться четыре года назад. Моих шрамов так много… Моя кожа теперь не что иное, как отражение жестокого обращения со мной. Для него всё, что я предпринимаю, — хороший повод причинить мне боль. То из-за белья, которое я забыла сложить, то из-за мусора, который я не вынесла накануне. В любом случае, я знаю, что он сделает это в тот, или иной момент, поэтому я больше даже не пытаюсь быть милой, мудрой и послушной маленькой девочкой, пытаясь избежать этого. Это больше не представляет никакого интереса.

— Опусти глаза, дура, — процедил он сквозь свои жёлтые зубы.

Провокационно, я сохраняю взгляд, приподняв одну бровь. Что ты собираешься сделать? Вылизать меня на столе плашмя и трахнуть на глазах у своей жены? При этой мысли на уголках моих губ появляется улыбка. По правде говоря, я знаю, что он не сделает ничего подобного. По крайней мере, никогда при тёте. Хотя она ненавидит меня настолько, что одобряет любые пытки, исходящие от её дорогого мужа, — об этом свидетельствуют тысячи побоев, которые я получила от него, я сомневаюсь, что ей нравится тот факт, что её мужу доставляет удовольствие трахать меня, почти каждую ночь, пока она мирно спит.

Эта грёбаная сволочь притворяется, что ничего не происходит, в этом нет никаких сомнений. И самое главное, это вынудило бы её расстаться с моим присутствием и, следовательно, с восемьюстами долларами, которые я плачу ей каждый месяц. Кстати говоря, Чак так же хорошо это знает. Если я уйду, пиво, сигареты и, кстати, моя задница тоже исчезнут. Так что да, даже если это немного глупо, я использую каждое мгновение, когда присутствует моя тётка, чтобы вести себя с ним дерзко. Это единственные моменты, когда у меня есть хоть какая-то сила перед лицом этого отвратительного существа.

— Убирайся в свою комнату, — сухо приказывает мне Тэмми, проводя по воздуху рукой. Ты загораживаешь мне вид.

Наконец, я отрываю от этого ублюдка глаза, чтобы посмотреть на неё. Боже мой... это безумие, она не похожа на сестру моей матери. Неприятный черновик, в крайнем случае. У мамы были красивые светлые волосы, уложенные в идеальную причёску. Они всегда были мягкими и шелковистыми, пахли кокосом. С другой стороны, те, что у Тэмми, — не что иное, как вульгарный комок соломы. Эта женщина никогда не ухаживает за ними. Её глаза должны быть такими же голубыми, как безоблачное небо, но они вульгарно подчёркнуты огромными мешками, почерневшими от многочисленных ударов, которые, скорее всего, нанёс ей её муж накануне вечером.

Несмотря на все эти детали, которые вызывают у меня ещё большее отвращение, я ухожу, готовая выполнить её предыдущий приказ. Я иду по обшитому панелями коридору и возвращаюсь в свою комнату. Её стены до сих пор увешаны проклятыми жёлтыми цветами. Чёртовы подсолнухи… Теперь, как только я их вижу, я думаю о своём дяде, и о том, что под давлением никогда не сопротивлялась ему. Я могла бы пойти в полицию и заявить об этом, но... нет. Я слишком боюсь того, что за этим последует. Однажды Чак сказал мне:

— Если ты заговоришь, я убью тебя. Тебя и тех немногих людей, которые у тебя остались.

Я знаю, что он на это способен. Я даже в лучшем положении, чтобы знать это. По мнению Чака Кларка, в том, чтобы покончить с кем-то, нет ничего слишком драматичного, я была свидетелем этого раньше. Когда я приехала сюда, у меня была маленькая собачка по кличке Рио. Это был двенадцатилетний малыш. Мои родители взяли его всего через несколько дней после моего рождения, потому что, по их мнению, было здорово видеть, как их ребёнок растёт с отличным приятелем.

Так оно и было на самом деле. Он был моим лучшим другом с пелёнок. Мне повезло, что я могла держать его всё это время, независимо от того, в какой дом я попадала. К сожалению, мы с ним не взрослели одинаково. Рио был слишком стар, чтобы выносить регулярные побои.

Однажды вечером, после очередной случайности, Чак набросился на него. Он избивал его на моих глазах, пока тот не прекратил издавать звуки. Я даже не могла закричать, потому что моя тётя в это время крепко прижимала меня к себе, прикрыв мне рот, но не без того, чтобы заставлять меня смотреть на эту сцену. Это было всего через месяц после того, как я приехала в этот дом, и уже не в первый раз. Другими словами, начало моего кошмара. И хотя я знаю, что однажды я уйду из этого дома, это ужасное воспоминание о нём навсегда останется в моей памяти.

Мой подбородок задрожал, и я обхватила ручку пальцами, закрывая за собой дверь. Затем медленными шагами я подошла к краю кровати, на которую сначала сажусь, прежде чем, наконец, тяжело опускаюсь на неё.

Измученная своими мучениями, я оглядываюсь на последние годы своей жизни. Лишь страдания, печаль и боль. Что меня здесь удерживает? В глубине души я уже знаю это. У тебя недостаточно смелости, чтобы отправиться в свободное плавание, Руби. Вот в чём дело... я слишком боюсь сделать решительный шаг, но я знаю, что однажды это произойдёт. И когда я буду готова, ничто уже не сможет заставить меня отступить.

Моя рука обхватывает правое запястье, где вот уже тринадцать лет постоянно находится мой браслет. Его тонко заплетённые нити украшены маленькими деревянными бусинками с красивой ракушкой в центре. Он не имеет реальной ценности. Но в моём сердце это простое украшение стоит золота. Он у меня был в день трагедии, в тот день, когда я потеряла своих родителей. В некотором смысле, это очарование спасло меня. По крайней мере... частично, если забыть о последствиях, которые оставил мне этот день.

Моё зрение затуманивается, мои глаза наполняются слезами, когда образы того ужасного события неустанно повторяются у меня перед глазами.

Я всё ещё могу видеть улыбку своего отца до того, как прозвучат первые выстрелы. Моя мать смеялась над каждой его шуткой. Мы были довольно обычной семьёй, это правда. Но счастливой семьёй. В глазах папы я была настоящей «жемчужиной». Так он меня называл, наверное, чтобы сослаться на моё имя. Это прозвище до сих пор волнует меня сегодня, потому что это, так сказать, единственное, что у меня от него осталось. Оно напоминает мне о том периоде, когда я была ещё ребёнком, которого любили и баловали, как и должно было быть.

Сейчас этой улыбающейся и полной радости маленькой девочки больше не существует. Она погрузилась в темноту, унося с собой каждую крупицу невинности, которая когда-то теплилась в её душе.