Уравнение трёх тел

Глава 16

Артур

То, что планировалось не как отношения — простой перепихон, секс для здоровья и плотские утехи — отчётливо напоминает именно отношения.

Мы вместе проводим вечера, коротаем ночи в обнимку, просыпаемся рядом. Трахаемся помногу и с огоньком, этого не отнять, конечно. Только есть между нами ещё что-то.

Наблюдаю, как Ксюха, повиливая задом, носится по спальне (сегодня мы у неё) и собирает вещи для стирки. Её боди, мои брюки и рубашка, пижама с котами, прочая мелочёвка. Сгребает всё в охапку, несётся в ванную, запускает стирку и напевает что-то.

Покончив с делами, она падает ко мне на кровать, подкатывается к боку и тычется носом в рёбра.

— По кинщику вдарим? — с манящей улыбкой спрашивает.

— Если без слезливых мелодрам — давай, — закатываю глаза, припоминая недавнюю пытку двухчасовым эпосом из жизни американского футболиста. «Невидимая сторона» вроде.

— Как тебе журналистское расследование в онлайне о вербовке женщин ИГИЛом? — предлагает с невинным лицом.

— Что за мешанина у тебя в голове?

Смеюсь и вынужденно соглашаюсь, потому что меня соблазняют пустыми словами вроде «Это же Бекмамбетов», «фильм снят в формате screenlife» [вся история показана через экран ноутбука главной героини] и добивают замечанием, что в основу киноленты легли реальные события. У неё какой-то пунктик насчёт подобного жанра.

Ксюха забирается ко мне под мышку, обвивает руками голый торс и с головой уходит в созерцание экрана. А я мысленно подбиваю итоги дня, намечаю список дел на завтра и мимоходом интересуюсь:

— Не заскучала ещё дома?

— Ещё целых десять дней отпуска, когда тут скучать?

— Вот и проведёшь их с пользой.

— Юлишь ты, Артур Юрьевич. Ну-ка признавайся, идея разложить меня на рабочем столе мешает сосредоточиться в будни? — привстаёт на локте и вглядывается с пытливостью дознавателя.

— Какая догадливая, — сминаю большим пальцем капризно изогнутую нижнюю губу и веду по зубам. — Добавь ещё идеи выбить из тебя дурь в подсобке, отыметь в чулане для подтоварки и пару раз поставить на четвереньки на кожаном диване. Я нарочно выбирал чёрный, чтобы контрастировал с твоей кожей.

— Во ты озабоченный, — она ржёт в голос, кусает меня за палец и заваливается обратно.

И меня накрывает комфортом. С ней легко. Ни тебе истерик, ни выноса мозга, ни попыток замимимишить всё до блевоты. Понятно, что мы вместе всего ничего... Чёрт, я, кажется, употребил слово «вместе». Попёрли отговорки по Фрейду.

Ксюха поднимает голову, стреляет глазами по тумбочке и лезет через меня к своему телефону. Успеваю стащить с её плеча бретельку ночнушки и обнажаю грудь. Её сиськи — мой личный фетиш. Мягкие, упругие и тяжёлые. Их хочется целовать, восхвалять, посвящать им стихи и вылепить глиняный слепок.

Она не противится. Подставляет расслабленный сосок под мои губы, приоткрывает рот в быстром вздохе и прикладывает мобильный к уху.

— Галина Иосифовна, вечер добрый. Не разбудила?

— Мельникова, мой рабочий день давно закончился, — хамовато парирует Пэмээска.

Голос, искажённый динамиком, звучит ещё гаже, чем в реальности. Вроде как лезвием по пенопласту.

— Я знаю. Простите, что беспокою в нерабочее время...

Мне становится скучно облизывать остро реагирующую плоть, поэтому усаживаю её на свои бёдра, спускаю и вторую лямку и с упоением зарываюсь лицом в девичьи прелести.

— Ближе к сути, Мельникова.

— Не могли бы вы, — Ксюха резко сжимает губы, чтобы не застонать, когда приподнимаю над собой, задираю край шёлковой сорочки и толкаю в неё член. Теряется, забывает, что хотела сказать.

Телевизор на заднем фоне орёт женским голосом: «Беляль, Беляль! Что с тобой, малыш?»

Кайфую от тесноты и жара. Мне не столько финал нужен, сколько нравится чувствовать её на себе.

— Не могли бы вы поставить меня в график на завтра? — Ксюха собирается с мыслями и озвучивает просьбу.

На меня смотрит с укоризной.

— Ты в отпуске до двадцатого, — бухтит Галина. — Предлагаешь отозвать тебя, полностью переделать график, завалить бухгалтерию приказами по прекращению отпуска, перерасчёту заработной платы и прочему? Ты хоть представляешь, Мельникова, сколько бумажек мне придётся оформить?

— Представляю, — глухо повторяет Ксюха и ложится на меня, наивно полагая, что это убережёт её от расправы.

— Ничего ты не представляешь! — рявкает нахальная баба. — Не собираюсь потакать твоим капризам. Завтра выходишь в ночную смену, в график я тебя поставлю. А из отпуска отзывать не стану. Будет тебе наука на будущее, что время труда и отдыха...

Подхватываю Ксюху за задницу и вынуждаю опадать и подниматься. Она жалобно скулит, жуёт губы, но подыгрывает. Её тоже распаляет эта игра в безмолвие.

–... нужно планировать с большей ответственностью. Оплату за ночные часы не жди! — изгаляется Пэмээска. — Продолжишь числиться в отпуске, отпускные тебе ведь выплатили.

Отчётливо слышу каждое слово, переворачиваю нас обоих набок, ещё пару раз врываюсь в податливое тело по инерции и выхватываю трубку.

— Это Артур, — говорю холодно. — Который Смолин.

— Стой, зачем? — шипит Ксюха и пытается выдрать телефон.

Прикладываю ей палец к губам.

— Я всё правильно расслышал? Тебе влом выписать пару бумажек, чтобы дать возможность сотруднику...

— Артур Юрьевич... — блеет Галина.

— Не перебивай, — повышаю тон. — Кассир просится на работу, так в чём проблема? Решила оплачивать всей смене сверхурочные за переработку их своего кармана — так я это в два счёта устрою. Поделишься с коллегами своей тринадцатой зарплатой.

— Да я же просто пугала...

— Второй раз меня перебила, Галина. На третьем вылетишь со свистом. Теперь бери ручку и записывай.

— Ага, сейчас! — подобострастно восклицает тупоголовая женщина.

— Завтра же Мельникова стоит в графике. Все документы оформишь, как полагается. Отпускные пускай пересчитают, излишки вычти из зарплаты. Я ясно излагаю?

— Более чем, Артур Юрьевич, — лебезит старший менеджер.

С утра, небось, и в ноги кланяться будет.

— Вот и славно, — даю отбой, швыряю мобильный себе за спину и обеими руками подминаю под себя своё лакомство. — На чём мы там остановились, не подскажешь?

Она улыбается, обхватывает моё лицо двумя руками и с мольбой заглядывает в глаза:

— Трахни меня, большой босс, — что я делаю с нескрываемым удовольствием.

Позднее окутывает ленивой дремотой. Ксюха лежит рядом на животе. Гладкая сливочная кожа переливается в полумраке спальни. Она смотрит на меня сосредоточенно и кривит губы в усмешке.

— Что? — спрашиваю, потому что она не перестаёт таращиться и буквально кричит о самодовольстве.

— Да так, — и продолжает загадочно пялиться, будто я уравнение, которое удалось раскусить при полном отсутствии способностей к математике.

— Говори уже, — прикусываю её за плечо.

— Тебе хочется показать, что мы вместе. Ты ведь ради этого заявился домой к моим родителям — покрасоваться? Тащишь на работу, влез в разговор с Паучихой. Инстинкт собственника играет?

— А давай встречный вопрос, — ввязываюсь в лихую затею покопаться друг в друге. — Я отвечу тебе, только если скажешь, что у тебя за диагноз и есть ли какие-то шансы на восстановление.

— Ты о бесплодии? — спокойно уточняет. Хороший признак.

— О нём. Меня этот вопрос не парит, если что, чего не скажешь о тебе. Все эти слёзы и громогласные выкрики... Объяснишь?

Она заползает выше, обнимает подушку и утыкается в неё лицом, чтобы всё обдумать. Отвечает в наволочку, хотя и без эмоций.

— Я была за рулём, когда это случилось. За месяц до того получила права. Мнила себя асом на дороге, я же целый экзамен сдала без сучка, без задоринки. Санька не слишком охотно пускал меня за руль. — Догадываюсь, что Сашей звали мужа. — Но и отказывать он не умел. За полсотни километров до того спуска...

Она резко садится, складывает ноги по-турецки и отчаянно вжимает подушку в живот. Не шевелюсь и утешения не предлагаю — это спугнёт.

— В меня словно бес вселился. Хотелось за руль, хоть ты тресни. Видимость была паршивой, асфальт местами — чисто стекло, а я гнала с ощущением, что весь мир у моих ног. Мы оба пели. По странному совпадению песню Селин Дион, которую ты недавно просил исполнить.

Она замолкает, оглядывается на телевизор, видит заставку фильма, качает головой, будто сожалея о пропущенной концовке.

— Мне позднее рассказали, как всё было. Сама я момента аварии не помню. В памяти отложилось, что нам наперерез выскочил какой-то утырок на «Хонде Аккорд», а дальше темень сплошная. Я по глупости ушла от столкновения на встречку, слишком резко дёрнула рулём, поймала заснеженную «бровку» посредине между потоками. Нас закружило. Многотонная фура протаранила нашу легковушку в бок. Саша умер на месте. Меня зажало в машине. Я потом видела, во что превратилась старенькая «Тойота», — чудо, что мне удалось остаться в живых. А вот ребёнку, что рос во мне, не повезло.

Ксюха тискает подушку кулаками, и меня корёжит от желания обнять. Если бы знал, что не оттолкнёт, так бы и сделал. Только уверенности нет. Она и взгляда избегает, и рассказывает не то своим ступням, не то мокрому пятнышку на простыне, оставшемуся после...

— После первой недели в реанимации, — внезапно решается продолжить, — началось воспаление внутренних тканей. Мне сделали лапаротомию и удалили матку. Так что ответ на твой вопрос: нет, шансов на восстановление у меня минус ноль. Если только не сбудется предсказание Мирри Маз Дуур из «Игры престолов» и в моём случае:

«...когда солнце встанет на западе и опустится на востоке, когда высохнут моря и ветер унесёт горы, как листья. Тогда чрево твоё вновь зачнёт, и ты родишь живое дитя!"

Последнее не понимаю напрочь. Какая Мири? Что там с унесёнными горами и сикось-накось встающим солнцем? Да это и не важно.

— Лапаротомия — это открытое хирургическое вмешательство, если правильно понимаю, — произношу хотя бы что-то.

— А, ты о шрамах, — она убирает подушку и ведёт пальцем от пупка к лобку. — Я удалила его примерно год назад. Думала, что так получится меньше себя ненавидеть.

И тоска в голосе заунывная. Только её она тоже прячет. Выдаёт гримасу наподобие улыбки и стрекочет беспечно:

— Так что там у тебя? Закрытый гештальт, которым хочется поделиться? Или ты все свои завоевания выгуливаешь?

Делаю вид, что меня забавит её бравада. Укладываю на спину, устраиваю свои плечи между разведёнными бёдрами, веду губами по гладкой коже. Белёсый след от рубца замечаю впервые, потому что тщательно присматриваюсь. Раньше мне бы и в голову не пришло, что эта слегка розоватая полоска на самом деле след от экстренной операции.

— Можешь смеяться, сколько влезет, — говорю холодно, чтобы не раскусила моего истинного отношения к недавним откровениям. — Я хвастлив и намереваюсь выдавить из тебя максимум.

— Максимум чего? — она выгибается навстречу моим губам, разыгрывает возбуждение, которого нет и в помине, притом с обеих сторон. — Думаешь, буду бегать за тобой преданной собачонкой, заглядывать в глаза и погавкивать, когда тебе захочется выпендриться?

— Будешь, ещё как будешь.

— Артурий, ты фантазёр!

— Видишь, уже хвалишь! Продолжай в том же духе, и через месяц я измочалю твоё сердце.

— Ох, какие мы мстительные! — возводит руки к потолку. — Только непонятно, чего ты взялся мочалить моё сердце через вагину?

— Потому что путь к сердцу женщины лежит через оргазмы, — лукаво признаюсь и одним рывком оказываюсь сверху, застываю над её лицом и впитываю в себя всю непролитую влагу из зелени глаз.

— Какая ересь несусветная, — Ксюха зевает и тянется к моей шее, чтобы обнять. — Ты сейчас будешь толкаться поближе к сердцу?

— Только этим бы и занимался, — веду носом по её щеке, — но на сегодня мне хватило.

— Тогда спать?

А вот этим пресытиться невозможно. Обнимать её обнажённую и мягкую — лучшее средство от гулких мыслей о работе. В последние дни сплю сном младенца. Отрубаюсь за пару минут и вскакиваю утром огурцом.

Эта женщина начинает вызывать зависимость.