Уравнение трёх тел

Глава 20

Артур

Не знает она, когда у меня день рождения. Туплю ровно секунду. Зависаю на её алых губах, замечаю сливочный треугольник кожи от ключиц до средины рёбер. Коротит в башке.

Бросаюсь вдогонку. Бокал с вином летит в сторону, преграду в виде стола перемахиваю одним скачаком, опрокидываю стул — всё здесь разнести в щепки хочется. Вижу цель — насрать на препятствия.

В два гигантских прыжка настигаю. Ещё больше матовой кожи на спине отнюдь не отрезвляет. Я точно знаю, каков на ощупь каждый позвонок и выемка, как Ксюха может выгнуться, если приласкать под грудью или прикусить зубами кожу под ушком.

Сбавляю шаг. Руки от греха прячу в карманы брюк. Нервно втыкаю ногти в подушечки больших пальцев.

Ксюха подходит к бару, подаёт знак официанту и облокачивается на стойку. Встаю сбоку, терроризирую её профиль взглядом. Оторваться не могу. Дёшевые веточки в волосах, приглушённый макияж — ей всё идёт, а в хаотичном переливе гирлянд она кажется какой-то волшебной.

— Красивое платье. Тебе идёт.

— Спасибо, — неохотно поворачивает голову.

— Поздравляю с выпускным.

Шпилька достигает цели, малахитовые глаза щурятся.

— Как поживает супруга?

— Возится с детьми.

— У тебя и дети есть? — тон всё холоднее. Хватает салфетку, чтобы чем-то занять руки.

— Семеро по лавкам. Но это всяко меньше, чем у тебя мужиков.

— Не всё же время с козлами зависать, — с достоинством выдерживает удар.

— Не дело так о Димане говорить, ну да он вроде не обидчивый. К тому же не брезгливый, раз не гнушается моими объедками.

Она закатывает глаза, готовит не менее шипастый ответ, но подходит бармен.

— Чем могу быть полезен столь прелестной даме?

— Виски со льдом и «Маргариту».

Придвигаюсь ближе. Тяну носом её запах, и демоны похоти рвутся с цепей. Яблоки в сливках. А я обожаю яблоки. Зелёные, хрустящие, сочные. Гренни Смит.

Ксюха делает шаг влево, нетерпеливо притопывает ногой.

— Свали с радаров, Смолин.

— А не то?

— Рожу тебе расцарапаю. Жена не оценит.

— Разве ты что-то знаешь о её вкусах?

Она хватает свои напитки и позорно бежит с поля боя. Враг побеждён. Только не чувствую ни триумфа, ни сколько-нибудь настоящей ненависти. Меня сжирает тоска по ней. Тянет объясниться и прекратить этот балаган.

Все благородные порывы сметает ураганом, когда она садится за столик к Диману, кокетливо улыбается ему и поглаживает по плечу. Удивлён, что не засосала на виду у всех.

Отворачиваюсь, заказываю сто пятьдесят водки и лимон. К своим приятелям не возвращаюсь, я для них сегодня наихудший вариант компании. Надираюсь в одиночестве.

А ей хорошо. Смеётся, ввязывается в какие-то конкурсы, лихо лопает каблуками воздушные шары, даже исполняет отрывок из какой-то заезженной песни, и у меня пульс начинает зашкаливать.

Ей аплодируют, вручают яркую коробку, перевязанную алым бантом, наверняка миксер, фен или электрооткрывалка для консервов.

Наблюдаю издалека и не могу переключиться. Надо либо сваливать, либо рискнуть поговорить с глазу на глаз. Да, будет нелегко, особенно с учётом всех обстоятельств. Однако мы взрослые люди...

Диман ведёт её танцевать. Лапает спину, шепчет пошлости на ухо — разумеется, мне ничего не слышно, только буйная фантазия набрасывает сотни вариантов. Ксюха хохочет, жмётся к его плечу щекой. Музыка сменяется, и эти двое лихо отплясывают нечто сродни ирландской чечётке. Рядом мельтешат ногами ещё две пары. Все гогочут, зрители подбадривают. Веселье. Лишь я воспринимаю это празднество пиром во время чумы.

Повторяю свой заказ. Осиливаю половину. Голова всё так же ясна, в задницу подгоняет чувство авантюризма. Ну или мудачества, кому что ближе.

Перехватываю Ксюху по пути в туалет. Сгребаю в охапку и вжимаю в себя.

— Сдурел? Пусти!

— Потанцуй со мной.

— С женой танцуй!

— Её здесь нет.

— Найди любую другую, а ко мне не смей клешни тянуть! — брыкается, бьёт по плечам.

— Ксюш...

— Что? Что тебе надо? — не кричит, чтобы не привлекать внимание, но готова сражаться со мной до победного. — Мы расставили все точки. Ты мне не нужен. Замена найдена. Проваливай.

Отпихивает, и я поддаюсь. Вдруг вспоминаю, что давно хотел прояснить один момент.

Усаживаюсь на Ксюхин стул. Диман мрачно зыркает на меня из-под бровей.

— В тот раз не ответил, потому что поделом, — цедит сквозь зубы, намекая на полученный накануне апперкот. — Не думай, что сейчас пойдёт по тому же сценарию.

— Ты знал, что она со мной? — спрашиваю без обиняков.

— Узнал, когда ты нарисовался.

— Она тебе нравится?

— Тупой вопрос, — Диман бычится.

— Согласен.

На ум ничего путного не приходит. С ясной головой я явно погорячился.

К столику возвращается Ксюха, упирает руки в бока. Такая грозная, что вызывает улыбку.

— Смолин, тебе больше бесить некого?

— А чем ты плоха, Мельникова?

— Вы цирк не устраивайте, — Диман хмурится всё сильнее.

— Вот именно, — поддакиваю, освобождаю стул и волоку от соседнего стола ещё один. — У нас же корпоратив. Заливаем дух коллективизма, чествуем коммунизм и...

— Артур, уйди, — устало просит Ксюха и пробует ногой помешать мне разжиться сидячим местом.

Ловлю её за лодыжку, усаживаюсь, опускаю туфельку себе на бедро и мимолётно пробегаюсь пальцами по голой икре. Она вздрагивает, устремляет на меня испуганные глаза, потом косится на Димана.

— Да кончайте, новый год же! — моей резкой вспышке оптимизма впору завидовать. — Оставим все дрязги в уходящем. Давайте за «мир, труд, май» с их совдеповскими лозунгами и верой в разумное и вечное!

В голове слова звучат красиво, на деле эффект тускнеет, потому как язык тяжело справляется с длинными речевками.

Ворую у Ксюхи «Маргариту», салютую Диману. Эти двое хмуро переглядываются.

— Смолин, шёл бы ты проспаться, — она кривится.

Яровой разыгрывает карту брутала и скрещивает руки на груди.

— Намекаешь, что я в говно?

— Прямо говорю, что ты оно и есть.

— Тогда мы отличная пара. Подобное притягивает подобное.

Диман встаёт. Поди за тем, чтобы за шкирку оттащить меня от стола. Что ж, порадуем публику мордобоем. Тоже поднимаюсь. Ксюха вскакивает, повисает на моих плечах.

— Угомонись. Ты не в себе.

— Хочу быть в тебе.

— Позвони жене и обрадуй её этой новостью.

Краем глаза замечаю, что Яровой сваливает. Или бежит за охраной, что было бы наитупейшим поступком.

Ксюха тоже это замечает, оглядывается с сожалением, потом поворачивается ко мне и вопрошает:

— Почему ты такой? Портишь всё, к чему прикасаешься.

— Встречный вопрос: какого лешего ты сталкиваешь нас лбами? Нам ещё работать и работать.

— Идиот ты, Артурий.

Мы стоим почти вплотную. Меня сшибает её запахом.

— Я не спала с ним.

— Да ладно? Уехала на ночь к себе и потому не считается?

Она свирепеет, вырывается из моих рук, которые уже успели оплестись вокруг талии.

— Как до тебя достучаться? Мы больше никто друг другу.

— А кем были до того? — улыбаюсь, как маньяк, и тяну за края шарфа, вынуждая запрокинуть голову и смотреть в глаза.

— Ты — всегда никем, а я любовницей при живой жене.

— Тебя расстраивает факт её жизнеспособности? — последнее слово почти не даётся, и выходит нечто вроде «жизнеясти». Я сфокусирован на жилке, отчаянно бьющейся под прозрачной до синевы кожей. Резцы болезненно ноют, прося впиться в неё, словно я вампир или другая кровососущая тварь.

— Чего?

— Того! — рявкаю, потому что путает мысли. — Я полгода к жене не притрагивался. Мы на стадии развода.

— А-а-а-а-а, ну точно же. Дай угадаю: она серьёзно больна и какое-то время ты не можешь расстаться с ней, чтобы не травмировать окончательно?

— Здорова, как лошадь. Но избалована и упряма, поэтому разойтись миром не желает.

Меня утомляет разговор, хочется перейти к делу. Прижимаюсь губами в месту пульсации и получаю звонкую оплеуху, которая ни черта не тормозит, но срывает оковы.

Взваливаю Ксюху на плечо и волоку к выходу. Она верещит и матерится, лупит кулаками по заднице. С координацией у меня не очень, так что то и дело сбиваюсь с курса.

Дверь нам придерживает молодой парнишка в маске Зорро. Киваю в знак благодарности и через пару минут сажаю визгливую ношу в сугроб. Крик обрывается мгновенно:

— Пусти меня, мерза... — и тишина.

Охает, задыхается от гнева, пробует подняться с опорой на руки и вязнет в снегу по самые локти. Выдёргиваю её из ледяного плена за подмышки и мирно спрашиваю:

— Теперь готова выкурить трубку мира?

— Я, знаешь, куда тебе её затолкаю? — хорохорится и клацает зубами от холода.

— Ты не хуже меня знаешь, что заталкивать сейчас буду я, — снимаю с себя пиджак, набрасываю ей на плечи и связываю рукава на животе. — Топай ножками, пока не околела.

Толкаю в спину, на развилке помогаю принять вправо и через пару метров оказываемся у моего домика, где в углу потрескивает камин, а по бревенчатым стенам скачут жёлтые и оранжевые блики.

Захлопываю дверь, поворачиваюсь к Ксюхе с очень твёрдым намерением. Она пятится к очагу. Смотрит всё с тем же диким огоньком, в котором злость закручивается в водоворот пополам с голодом.

— Через три месяца у меня отпуск, — говорю то последнее, что хотелось бы втемяшить в эту беспутную голову. — Я улажу вопрос с женой.

— С чем тебя и поздравляю, — ерепенится, хотя и сама понимает, к чему всё идёт. Я не тащил сюда силой, во всяком случае, в домик она вошла добровольно.

— Что насчёт Димана? — веду пальцем по кромке декольте от рёбер до шеи и просовываю ладонь под шарф.

— А что с ним?

— Ксюх, не беси.

— Артурий, не бесись, — щурится с откровенной неприязнью, но охает, когда притягиваю к себе за ткань на горле, и выдыхает мне в губы чистейший стон. — Разведись вначале, потом условия выставляй.

— Ты и дальше планируешь трахать мне мозг?

— Да, и трахаться с вами обоими тоже, — сообщает, не дрогнув. Маленькая самоубийца.

У меня в крови азот кипит от этой мысли.

— Так за чем дело встало? Давай прямо сейчас и начнём.

Она с недоумением смотрит на меня, а я всё медлю, выжидаю, кружу подле неё, вынуждая наброситься первой. Хочется, чтобы признала, что я ей нужен не меньше.

Обхожу со спины, снимаю с неё свой пиджак.

— Это ли не самая яркая женская фантазия? Отдаться сразу двоим мужикам. В момент устрою, ты только попроси.

— Устраивай! — дерзит, резко разворачивается и вскидывает ладонь для очередной пощёчины.

Даже в теперешнем не совсем адекватном состоянии вижу, что ей больно от моих слов. Унижает мое отношение как к дешёвой подзаборной дряни. Так она другого ждала?

Ловлю её кисть. Яростью между нами полыхает жарче, чем от открытого огня за моей спиной. Ксюха фырчит, готовится ударить другой рукой. Перехватываю и её.

— Ненавижу тебя, — заводит старую пластинку.

— А я тебя, — облизываюсь, глядя на её губы, и тут же набрасываюсь на них зубами.

Хочу обглодать её до костей. Сожрать всю целиком и поиметь всеми возможными способами в процессе. Потому что устоять не могу перед соблазном.

Она хнычет, пыжится отстраниться. Зализываю кровавые ранки, скольжу по ним губами и теряю разум. Срабатывают первобытные инстинкты.

Возиться с одеждой нет ни сил, ни желания. Укладываю её на ковёр, задираю дебильное платье, стаскиваю трусики до лодыжек и оголяю только ту часть себя, которая требует тесной близости.

Ксюха запрокидывает голову и гортанно стонет, когда врезаюсь на полную. Хватаюсь за напряжённое горло и повторяю несколько раз до искр перед глазами.

Она недолго лежит подо мной безучастной куклой. Распаляется моментально, вонзает пальцы в мои волосы и стискивает кулаки. Тянется к моему лицу и горячо шепчет в губы:

— Я не спала с ним. После тебя — ни разу.

Бля, мне зверски хочется этому верить, но тупой мудак внутри отказывается воспринимать её слова всерьёз.

— Мне как-то по боку.

И тут вдруг её выгибает подо мной, всё тело обретает формы туго натянутой тетивы. Она всхлипывает и кончает.

А вот это уже что-то новенькое. Застываю столбом. Смотрю на её слёзы, градом бегущие по щекам, чувствую интенсивные сокращения мышц, любуюсь острыми сосками, которые буквально вспарывают ткань платья.

И злость испаряется. Разыграть можно всё, что угодно, вот только реакции организма не подделать. Она истосковалась по мне.

— Зачем тогда поехала к нему? — этот вопрос звучит по-людски.

— Уязвить хотела на эмоциях.

— Сегодня с ним пришла тоже ради этого?

— Нет, просто по-дружески.

— Дурёха, я ж его убить был готов.

Я по-прежнему в ней, но что-то мешает продолжить. Какой-то зреющий в груди ком, которому требуется сместить акцент на нежность.

Она гладит мои щёки и снова ревёт.

— У тебя, правда, есть дети? — страха в глазах столько, что пробивает на откровенность.

— Неправда. Какой из меня семьянин, если дома бываю от силы пару недель в году?

— Ты в принципе хорош только в работе, — Ксюха горько усмехается.

— И в сексе, — добавляю с улыбкой и медленно отталкиваюсь от неё, чтобы с той же ленивой грацией вернуться обратно.

Она ловит мой рот губами и целует по-настоящему. Мягкие касания языка, сдержанные стоны, влажные губы напоминают по вкусу спелые персики.

В два счёта нагоняю её и с наслаждением изливаюсь внутри. Ну вот, червячка заморили, можно и к основному блюду приступать.

Меня раздевают первым. Тёплые руки прокатываются по плечам и груди, рождая под кожей зуд.

— Гвоздь с колючей проволокой что означает? — любопытствует и прижимается носом к той части татуировки, о которой заговорила.

Зажимаю нос двумя пальцами и гнусавлю:

— Кинокомпания «Твистед Пикчерс» представляет удушливо-гадливый хоррор «Пила».

— Точно! — она хохочет и целует средину орлиных крыльев. — А я всё гадала, откуда во мне этот образ закручивающейся вокруг гвоздя колючей проволоки!

— В оригинале там монтажный штырь вместо гвоздя.

— А между ними есть разница? — подначивает и просовывает руки по бокам.

Садится позади на корточки, прикусывает за задницу и избавляет от брюк, белья и носков. Поворачиваюсь.

— Гвоздь, — демонстрирую мизинец, — штырь, — беру в руку налитый кровью член и веду им по алым губам. — Разница гигантская, на самом-то деле. А теперь открой рот и почувствуй её.

Она очень старательно разбирается в тонкостях: то сжимает зубами палец, то обвивает языком член, то дразнит губами мошонку.

И сегодня этих различий не счесть, как если закинуть на одну чашу весов животный трах, а в противовес положить эту ночь с её долгими ласками у огня, яркими оргазмами на диване и неспешным сексом на чёрных атласных простынях.

Ксюха отрубается под утро. Сыто вытягивается вдоль меня, забрасывает ногу на бедро, а рукой обнимает поперёк живота и в полудрёме шепчет:

— Я соврала насчёт ненависти, — после чего зевает и сладко сопит.

Пожалуй, вслух я этого не скажу, но умом понимаю, что тоже влюблён в неё. Притом по уши.