Уравнение трёх тел

Глава 3

Денёк проходил ужасно. Служебку превратили в филиал «Ленты», и нескончаемый поток людей тёк в обе стороны. Кто-то входил, кто-то выходил — сплошная мешанина лиц. В таком проходном дворе от кассы отлучиться было попросту невозможно. Как оставишь наличные деньги без присмотра?

Поэтому к обеду я еле держалась. Дикое желание посетить дамскую комнату одолевало, надсадно подвывал желудок и зверски хотелось кофе.

Сцепив зубы, мы с напарницей Ольгой выстояли послеобеденный наплыв клиентов, изнахратили пятки в кровь в беготне к кофемашине и наконец-таки присели.

— Ты как знаешь, а я сбегаю пописать, — решилась Олька. — Невмоготу уже.

— Мчи, я следом, — поддержала и с тоской навалилась на прилавок.

Прикрыла веки, намереваясь вздремнуть секунд пятнадцать и абстрагироваться от аппетитного запаха запекаемой в духовке самсы с курицей, за что тут же поплатилась.

— Мельникова! — гаркнула на ухо неуёмная Галина. — Что за распущенность! Ты на рабочем месте, а не дома бока отлёживаешь!

С трудом выпрямила спину. Старая ты грымза, отцепись.

— Жилина! А тебя где носит? — Пэмээска накинулась на напарницу. — Вы что себе позволяете?

— Извините, Галиночка Иосифовна, зов природы, — потупилась Олька.

— Какой ещё зов? Кассиру на посту запрещается: сидеть, лежать, есть, пить, курить, прислоняться к чему-либо, спать, писАть, читать, петь, отправлять естественные надобности, принимать отсутствующий вид, использовать личные средства связи, — монотонно талдычила Салтычиха [Дарья Николаевна Салтыкова (1730–1801), известная как Салтычиха, — богатая российская помещица, вошедшая в историю как серийная убийца и изощрённая садистка — здесь и далее примечание автора].

«Кассиру также запрещается досылать патрон в патронник», мысленно добавила.

Знали мы назубок эти её бредни из армейского устава, выдранные из обязанностей часового на посту.

Отправлять естественные надобности пошла с наглой рожей.

— Ты куда? — ударил в спину въедливый голос.

— Ой, простите, забыла доложиться! — козырнула мимоходом. — В уборную, поссать приспичило.

И надо было гаденькому Артуру свет Юрьевичу появиться в зале именно в этот момент. Зенки на меня вытаращил, будто отродясь слова «поссать» не слыхал и не то хмыкнул, не то поперхнулся.

Криво улыбнулась в ответ и проследовала к заветной комнатушке.

Переезд в подсобку сказался на нашей крикливой начальнице наихудшим образом. Она цеплялась к каждой мелочи: то воду криво выставили (бутылки с этикетками не по ранжиру, видите ли), то счастливого пути пожелали неласково, то выпечку предлагали не слишком настойчиво.

Когда Пэмээска втемяшилась в очередной мой разговор с клиентом:

— Баллы с карты лояльности списать не желаете? — поинтересовалась я. — На балансе тысяча триста, сгорят тридцать первого числа. Давайте спишем!

Седовласый мужик в пуховике и шортах кивнул:

— Конеш, списывайте. Хорошо, что предупредили. Я б забыл.

Я рассчитала мужчину, а едва он вышел за дверь, старший менеджер налетела на меня коршуном:

— Тебя кто за язык тянул? Чего лезешь не в своё дело? Сгорели бы и ладно, с тебя какой спрос?

Не на шутку рассвирепела:

— Мне такое дело! Это мои клиенты, а баллы — их выгода. Многие годами только к нам и ездят из-за этих бонусов. Почему человек должен расстраиваться из-за забывчивости? Я увидела сумму и подсказала. Вы из своего кармана выгоду водителям раздаёте, нет?! Так и нечего ко мне цепляться!

Фыркнула, подхватила запотевший контейнер с обедом и хлопнула дверью с надписью «Служебные помещения», крикнув Ольке:

— У меня законный перерыв пятнадцать минут!

Дёрнула ручку подсобки — заперто. Чудесно. Ни тебе микроволновки, ни местечка для перекуса. Оставалось давиться холодным рисом в кладовке, где хранились небольшие запасы товаров для магазина, однако и там ждала засада. Всё помещение размером с чулан для швабр оказалось под завязку набито папками, стульями, стопками каких-то бумаг и коробками с изображением офисной техники. Видимо, это сохранённый Галиной материальный актив компании, тот, что стоял у истерички на подотчёте. И где прикажете обедать? В туалете или торговом зале?

Недолго думая, вошла в кабинет высокого начальства. Работа там кипела вовсю. Трое человек елозили валиками по стенам, перекрашивая стены в неброский оливковый цвет. Заправщики Арсений и Никита орудовали шуруповёртом, собирая стол и шкафы. Янка с Иркой, наши сменщицы, драили окно, а уборщица Татка на пару с дворником Васильичем оклеивали тканевыми обоями одну из стен.

Великий и Ужасный, но отнюдь не Гудвин сидел в углу с раскрытым ноутбуком на коленях и что-то сосредоточенно печатал. Увидев меня, завис на краткий миг и снова залип в экран.

Ну и славненько. Устроилась на пластиковом ведре с краской. Открыла контейнер и лениво загребла вилкой содержимое. Пожевала. Преснятина какая.

В кабинете царило какое-то наигранное молчание. Изредка взвизгивал шуруповёрт, или скребок жалобно выл, касаясь начищенного до блеска стекла, да шуршали тряпками оклейщики обоев, расправляя новую полосу. Разговаривать никто не осмеливался, только переговаривались по делу едва слышно.

Со скуки достала телефон, тут же вспомнила, что так и не вернула нефтянику Диме его кровные, быстро совершила обратный перевод и с тоской уставилась на обед. Эту бурду мне не осилить.

Входящий вызов потревожил медитативную обстановку. Заиграла спокойная Notan Nigres «Oblivion», однако Артур встрепенулся так, будто на полную мощь врубила мега-хит группы Slipknot.

— Привет, игнорщица, — весело приветствовал Дима. — Я ей, значит, коктейли, соки и Минводы предлагаю, в ответ ничегошеньки, а спустя два дня деньгами в меня швыряет. Как это называется?

— И тебе привет, Дим, — заулыбалась помимо воли, подхватила контейнер и бочком протиснулась в коридор. — Про деньги я тотально забыла...

— Могла и не вспоминать, — перебил он всё тем же жизнерадостным тоном, — а вот приглашению на рюмочку крем-соды я бы обрадовался. Но раз деньги ты вернула, мой черёд выбирать меню, место и время. Как насчёт вечера?

— Ревнивый муж требует котлет, так что увы, — продолжила педалировать любимую отмазку.

— До чего несносный тип, а? Сдаётся мне, ты должна нас познакомить. Хочу посмотреть в глаза тому, кто умудрился привязать к себе такую...

— Мельникова, ты до рассвета намерена языком чесать? — ледорубом вонзился в мозг голос Пэмээски.

Прикрыла микрофон рукой и клятвенно пообещала:

— Пять минут и закругляюсь.

— Ты мне условия диктовать вздумала? А ну живо на рабочее место!

— Дим, ты извини, мне бежать нужно, — вежливо попрощалась, вместо того чтобы оттаскать стервозу за жиденькие лохмы.

— До вечера, — со смешком отвечает мой собеседник, и связь обрывается.

Артур

Раздражает. Обычно к людям отношусь с лёгкой прохладцей, не замечаю их в большинстве случаев. Все проходят фоном, но не эта. Эта спозаранку выбила из колеи.

Ксения Мельникова. Я знал её просто как Ксюху, помнил отнюдь не шикарной женщиной с аппетитной фигурой, а нескладной пацанкой с короткой стрижкой и острыми коленками. Единственной девчонкой в нашем дворе. Братаном большинства моих соседей — не друзей, нет. В ту пору друзей у меня не было. Их и сейчас не наблюдается, только теперь это осознанный выбор, а тогда...

Воспоминания одолевают всё утро. Увижу её, и пошло-поехало. Галопом ерунда выскакивает, о которой и думать забыл с выпускного класса.

Пару минут назад лицезрел, как жеманно колупала вилкой содержимое пластиковой тары с едой, а перед глазами чёткие тени прошлого: летит эта краса с горы на велосипеде, ноги в стороны расставлены, орёт благим матом и рулём крутит в разные стороны, силясь затормозить. Визг обрывается на полузвуке. Включается режим замедленной съёмки, который позволяет разглядеть мельчайшие детали.

Стопором для переднего колеса выступает огромный булыжник. Велосипед подскакивает, перескочить преграду не может. Седока подбрасывает вверх, и она, то есть Ксюха, кубарём летит к подножию склона. Инстинктивно группируется, вжимает голову в плечи, делает в воздухе кувырок и шлёпается лицом в землю. Мне со стороны кажется, что убивается на смерть, но нет. Спустя пару секунд собирает себя в кучу, встаёт на карачки, отплёвывается от пыли и беспечно хохочет. У тринадцатилетнего меня светлеет на душе.

На всех парусах мчусь к зазнобе, мимоходом срываю несколько листов подорожника и предлагаю залепить кровавые ссадины на коленях.

— Видал, Жирж? Лихо я навернулась! — она краешком тонкой ладони вытирает слёзы и продолжает хохотать.

Молчу. В её обществе слова не идут. Я и с другими детьми общаюсь крайне редко, а с ней — совсем никак. Панически боюсь ляпнуть глупость или наоборот показаться заучкой.

Мне её жалко. Видно, что плачет она вовсе не из-за смеха. Испугалась, поранилась. Прихрамывает, пока поднимается к велику и с видимым усилием оттаскивает его к краю проезжей части. И я дико восхищён её храбростью и странной выходкой.

Мелодия звонка вырывает из дурмана воспоминаний. Ксюха спохватывается, бросает на меня короткий взгляд и выбегает за дверь, прижимая телефон к уху. Слышно её заливистое воркование, приторно-нежное и раздражающее.

С яростью захлопываю крышку ноутбука. В таком состоянии ни дела, ни работы. Мешанина в голове. Чувствую себя каким-то рассиропившимся маменькиным сыночком, который слёг в кровать с температурой 36 и 9, и вся семья, включая двоюродную бабушку, квохчет над ним.

На пару часов улепётываю с заправки. Хочется выдохнуть, да и пообедать бы не помешало. Тупое желание пригласить в ресторан Ксюху давлю в зародыше. Далась мне компания, пускай и такая приятная. Я одиночка по натуре.

По возвращению с новыми силами начинаю творить мудачества. Зачем-то поодиночке вызываю к себе каждого сотрудника, лично вручаю премию за проявленное рвение в работе — всё-таки с кабинетом они лихо подсобили, за несколько часов привели помещение в порядок. Устраиваю персоналу маленькое собеседование, а всё ради одной цели — спокойно и не вызывая сомнений порасспросить Ксюху.

Её нарочно оставляю напоследок, и едва переступает порог, всё внутри съёживается до размеров горошины.

Высокая — метр семьдесят, наверное, идеальный рост для меня. И наклоняться сильно не придётся, и с комфортом можно устроить под собой. Например, на столе.

Улыбочка хамоватая бесит. Как и прехорошенькое личико с матовой кожей, яркими зелёными глазами, вздёрнутым носом и развратными губами. Последние вообще взгляд притягивают с силой промышленного магнита. Я вроде и сосредоточен на дисплее ноутбука, плюс холоден внешне, а у самого в груди пожар. Да и в паху тоже.

— Серьёзно? Решили со всеми лично познакомиться? — сходу начинает наезжать.

Без приглашения опускается в кресло возле стола, перекидывает через плечо коричневые волосы с отчётливым рыжим отливом, и я в который раз залипаю. Теряюсь в водовороте памяти, припоминаю новый, вернее старый эпизод из прошлого.

— Координатору управления строительством это по рангу? — продолжает сыпать вопросами, чем в труху разбивает морок видения, в котором она же, но лет на пятнадцать моложе, лежит на застиранном покрывале под вишней, жадно читает книжонку и бездумно перебирает эти самые волосы, искрящиеся медью на солнце. А я застенчиво наблюдаю издали.

— Координатору интегрированного управления строительством, — поправляю лениво и смотрю в упор.

Изменилась за десяток с небольшим лет. В лучшую сторону. Девичью хрупкость растеряла, зато весьма приятно округлилась во всех предусмотренных природой местах. Грудь, конечно, великовата, размера третьего, если не четвёртого, что в сочетании с аккуратными бёдрами и мягким животом, небольшим, но всё же выделяющимся, смотрится лёгким диссонансом. Хотя мне нравится. Никогда не балдел от больших сисек, а тут вдруг шибануло диким желанием содрать форменную рубашку и зарыться лицом в мягкие сферы. Артурка, кончай фонтанировать фантазиями!

— Один шут, — парирует, а я и думать забыл, о чём говорилось выше.

В башке дурман, всё, что ниже, живёт отдельными стремлениями. Собраться воедино не могу и только слюной давлюсь.

Она замечает моё придурковатое состояние. Неловко озирается по сторонам. Нервно подпихивает ладони под задницу.

— Миленько получилось, — оценивает старания коллег. — Зачем звали-то?

На столе тебя разложить. На ужин пригласить. Расспросить, как дела. Любой из вариантов отпадает. Мне нужна лошадиная доза успокоительного.

— Давно ты у нас в компании? — брякаю первый пришедший на ум вопрос. Блестяще, конечно. Проведём оценку качества комфортности условий для сотрудников.

— Пять лет, — пожимает плечами. — А вы?

— Двенадцать. Условия устраивают?

— Чего? — с трудом улавливает суть происходящего.

Да я сам не в курсе, что творю. Просто нравится видеть её напротив, вслушиваться в переливы голоса, разглядывать и медленно раздевать глазами.

— Зарплата, график, коллектив — всё нравится? — даю подсказку.

— А-а, да, — тянет гласные излишне долго, и меня от этих звуков коротит ещё сильнее.

Хочется больше протяжного «а-а-а-а-а», и чтобы глаза её ведьмовские горели желанием да закатывались от удовольствия.

— Ты замужем? Дети есть? — выпаливаю помимо воли.

— А вы с какой целью интересуетесь? — настороженно уточняет.

Придвигаю кресло ближе к столу в надежде уловить идущий от неё аромат.

— Выяснить хочу, не мешает ли посменный график личной жизни.

— Не мешает, — отвечает с достоинством и добавляет: — У меня час до конца смены, сейчас самый наплыв клиентов. Я, наверное, пойду? — спрашивает неуверенно и привстаёт.

— Наверное, пойди, — соглашаюсь холодно.

Чёрте что, а не разговор получился.

Когда выходит за дверь, откидываюсь на спинку кресла, и гадаю: это какое-то сезонное помешательство или незакрытый гештальт требует срочного вмешательства? Почему при виде обычной, хоть и весьма сочной бабы, вштыривает на десять из десяти?

Что с того, что когда-то давно я сох по ней несколько лет кряду? Давно следовало отсохнуть. Ан нет, не вышло.