В борьбе за сердце Женевьевы

ГЛАВА 17

РОУЭН

Она хочет сказать неправду, я вижу это по её лицу. Она с трудом сглатывает, её горло движется, и мне приходится напрягать всю свою волю, чтобы не продолжить. Я знаю, что могу снова возбудиться в считанные секунды.

И я также знаю, что почувствовал, как она достигла кульминации.

К её чести, она не лжёт. Она вообще ничего не говорит. Она просто спокойно смотрит на меня, явно ожидая, когда я уйду, чтобы она могла спокойно провести вечер. Вместо этого я на мгновение остаюсь внутри неё, наслаждаясь ощущением её влажного тепла, которое окутывает мой размягчающийся член. Я чувствую, как её влага смешивается с моей и проникает в мою плоть.

Раньше я никогда не был внутри женщины обнажённым, никогда никого не трахал без презерватива. Я никогда не испытывал такого изысканного удовольствия от ощущения, как тепло проникает в мою обнажённую плоть, когда я наполняю её своей спермой.

Это было невероятно приятно. Лучше, чем я мог себе представить. Я склоняюсь над ней, ощущая себя внутри неё, — это грубое и первобытное чувство, не сравнимое ни с чем другим, что было, между нами.

Я не хочу, чтобы это когда-либо заканчивалось.

Я медленно выхожу из неё, наблюдая за тихим выдохом, который вырывается из её губ. Мой взгляд падает на её набухшую розовую киску, и мой член дёргается от этого зрелища. Я вижу, как моя густая белая сперма стекает между её нежных складочек. Я протягиваю руку вниз, провожу пальцами по её плоти, собирая сперму кончиками пальцев и проталкивая её обратно в неё. Женевьева напрягается, её глаза сужаются, когда я чувствую, как её киска сжимается вокруг моих пальцев.

— Просто хочу убедиться, что мы не потратим впустую ни капли, — бормочу я, медленно вводя в неё пальцы и стараясь проникнуть как можно глубже. — Не хотелось бы делать это слишком часто, верно?

Она бросает на меня испепеляющий взгляд, и мой член начинает пульсировать, наливаясь кровью. Я склоняюсь к ней, встречая её глаза, когда прижимаю свой уже твёрдый член к её влажному входу.

— На самом деле, — шепчу я, мой взгляд скользит по её упрямому лицу, останавливаясь на роскошных губах. — Я думаю, что мой член сможет удержать всё это в тебе лучше, чем я когда-либо мог, девочка.

Она не может возразить, когда я начинаю входить в неё, и стон срывается с моих губ от ощущения её тугого жара, сжимающегося вокруг меня уже во второй раз за сегодняшний вечер. Сегодня одна из тех ночей, когда я могу овладеть ею, и, занимаясь любовью, мы оба приближаемся к цели, к которой стремимся.

Она забеременеет моим ребёнком.

Эта мысль лишь усиливает моё желание. В моём сознании вспыхивает что-то первобытное и дикое при мысли о том, что она носит моего ребёнка, и я делаю её своей таким образом. Я не осознаю, что после этого она уйдёт, пока нахожусь внутри неё, снова и снова погружаясь в её тугие глубины. Раскалённое добела удовольствие пробегает по моему позвоночнику.

— Кончи для меня ещё раз, девочка, — бормочу я, погружаясь в неё, чувствуя, как пот выступает на моей шее. Мне требуется всё моё мужество, чтобы не наклониться и не поцеловать её, не коснуться её груди, не провести руками по каждому дюйму её кожи. Мне кажется странным, что мы соединены только в этой точке, мой член скользит в ней и выходит из неё, как будто это почему-то менее интимно, чем мои прикосновения к другим частям её тела.

— Я не... — её челюсти сжимаются, когда наши взгляды встречаются, и я вижу, как она понимает, что я знаю о её чувствах. Она отводит глаза, её губы плотно сжаты, но я чувствую, как напрягаются её мышцы. Я ощущаю, как она приближается с каждым моим движением, как подёргиваются её бедра, как дрожь пробегает по её телу. Она может притворяться равнодушной, отстранённой, не стремящейся к удовольствию, но это не так. И я испытываю удовлетворение от того, что заставил её кончить, несмотря на все её усилия.

Наклонившись вперёд, я прижимаю бёдра к её бёдрам, меняя угол наклона. При каждом таком движении мой таз трётся о её клитор, и Женевьева резко открывает глаза, осуждающе глядя на меня.

— Роуэн, — шипит она, но у неё вырывается стон, когда я прижимаюсь к ней, потираясь о её набухший клитор. Я ухмыляюсь, продолжая свои движения, и от её взгляда, которым она одаривает меня, можно было бы пролить кровь.

— Я просто делаю то, что мне нравится, девочка, — нежно шепчу я. — Разве ты не хочешь, чтобы я поскорее закончил? Чем быстрее я окажусь внутри тебя, тем скорее всё закончится...

— Да пошёл ты, — отвечает она с лёгким раздражением, её голова запрокидывается назад, губы плотно сжаты. Я чувствую, как она начинает дрожать, а пальцы сжимают одеяло. — Блядь...

Её тело охватывает новый оргазм, киска сжимается вокруг моего члена, и я тоже ощущаю, как снова приближаюсь к краю. Я делаю ещё один толчок, погружаясь в неё до самого основания, чувствуя, как она сжимается вокруг меня, словно влажный бархат. И вот наслаждение пробегает по моему позвоночнику, сперма вытекает из моего пульсирующего члена, когда я наполняю её во второй раз за этот вечер.

Когда оргазм стихает, я не спешу покидать её. Вместо этого я наклоняюсь и переворачиваю её, оказываясь позади неё, мой член все ещё глубоко внутри. Женевьева протестует, но я крепко сжимаю её бёдра, удерживая на месте.

— Это просто для того, чтобы увеличить шансы...

— Конечно, — отвечает она ровным голосом. — Я уже знакома с твоими трюками, Роуэн Галлахер.

Мы женаты всего три дня, и я смотрю на неё, борясь с желанием прикоснуться губами к её уху, убрать прядь волос с её лица. Я чувствую, как внутри неё всё смягчается, и мне не хочется выходить из неё. Это слишком приятное ощущение — быть похороненным внутри неё.

— Как долго ты будешь способна к зачатию? — Тихо спрашиваю я, и Женевьева вздыхает, её голос сонный, когда она отвечает.

— Шесть дней.

Мой член возбуждается. Я закрываю глаза, чувствуя, как предвкушение наполняет меня.

Насколько я могу судить, следующие шесть дней станут лучшими в моей жизни.

В течение следующих шести дней я занимался с ней любовью каждую ночь. И каждую из этих ночей она оставалась верна своим правилам: только миссионерская поза, только мой член внутри неё, никаких поцелуев или предварительных ласк. Я не мог прикоснуться к её груди, клитору или любой другой части её тела, которую мне так хотелось погладить или попробовать на вкус. Всё, что я мог сделать, это погрузить свой член в неё, как умирающий от жажды мужчина, которому позволено пить только по капле воды за раз.

Каждую из этих ночей я ухитрялся заниматься с ней любовью как минимум дважды. Она достигала кульминации каждый раз, хотя и не признается в этом. Она сдерживает каждый стон и вздох удовольствия, и я ловлю себя на мысли, что мне хочется услышать их. Даже на пике наслаждения я жажду большего — услышать, как она вскрикивает, почувствовать, как она полностью отдаётся, заставить её раскрыться. Я жажду обладать ею, а она почти ничего не даёт мне.

И все же это настолько прекрасно, что я не могу вспомнить, каким был секс с кем-либо до неё. Все, чего я хочу, — это она. В течение этих шести дней я старался проводить как можно меньше времени вне пентхауса, занимаясь с ней любовью при каждом удобном случае. Утром, днём и ночью, до тех пор, пока не насыщусь, пока не буду полностью изнемогать от желания. Пока не буду удовлетворён тем, что получил то, чего хотел.

Но вместо этого я жажду её ещё больше.

Я так много хочу сделать для неё и с ней, и строгие правила, которые она установила как для меня, так и для себя, лишь усиливают моё стремление обладать ею.

В те моменты, когда я не с ней, я стараюсь сосредоточиться на работе, на предстоящей встрече с другими главами семей, которую хочет провести мой отец, на чём угодно, кроме мыслей о моей жене. Однако она заполняет каждую мою мысль, не оставляя меня в покое в течение всего дня, заставляя считать часы и минуты до того момента, когда я смогу вернуться домой, лечь с ней в постель и снова оказаться в её объятиях. И в то же время я с ужасом жду конца шестого дня, когда мне придётся ждать до следующего месяца, чтобы повторить попытку.

Если только в этот месяц всё не получится. Если только она не забеременеет, и тогда…

Предполагается, что я должен хотеть этого. В конце концов, это ясно прописано в контракте. Если Женевьева не забеременеет до смерти моего отца, моё наследство перейдёт к кому-то другому. Это касается не только руководства мафией и ответственности за её управление, чего я на самом деле не хочу, но и всех денег, включая мой трастовый фонд, которым я сейчас распоряжаюсь.

Хотя, по оценкам доктора, у нас есть ещё четыре или пять месяцев, это не гарантирует успех. Я бы не хотел, чтобы это стало предметом внимания.

На самом деле, она уже должна была мне надоесть. С любой другой женщиной это происходит именно так. Но ни одна из тех, с кем я был, не настаивала на том, чтобы мы занимались любовью одинаково каждую ночь — лёжа на спине и не используя ничего, кроме самых откровенных форм близости. Мне должно быть до смерти надоесть видеть Женевьеву в своей постели, и я должен быть готов зачать с ней ребёнка и покончить с этим. Но я всё ещё чувствую, что так же жажду её, как и в ту ночь, когда мы встретились. Как будто я — бездонная яма нужды, и ничто из того, что мы делаем, не может удовлетворить меня.

Когда я возвращаюсь домой на шестой день, у меня есть твёрдое намерение затащить её наверх и держать там, пока у меня снова не возникнет желание. Однако, когда я вхожу в пентхаус, меня приветствуют звуки нескольких женских голосов, и я вижу Далию, сидящую на диване в гостиной и оживлённо болтающую с Женевьевой.

Я чувствую нарастающее разочарование, хотя сначала был рад видеть, как она осваивается в новой обстановке. На самом деле, всё оказалось проще, чем я думал. Она без труда перевезла свои вещи, и у неё уже было несколько друзей, особенно после того, как Далия или Эвелин стали ходить с ней на приём к врачу. Я предложил поехать с ней, но Женевьева решительно отказалась, объяснив, что это не входит в наши договорённости.

Я на мгновение останавливаюсь на пороге, просто глядя на неё. Я понимаю, что мог бы привыкнуть к этому, и это меня пугает. Но это правда.

Я не так сильно против идеи быть женатым, как мне казалось. И я не против того, чтобы быть женатым на Женевьеве. Мы всё так же ссоримся и подшучиваем друг над другом, как и в самом начале нашего знакомства, возможно, даже немного больше, потому что теперь живём вместе.

Однако в этом есть определённый ритм, который я нахожу удивительно успокаивающим. Близость с Женевьевой, кажется, смягчает годы одиночества, о которых я даже не подозревал.

Когда я смотрю на неё, сидящую напротив Далии, и вижу, как она поднимает руки в воздух, когда говорит, качает головой и смеётся, я представляю тот день, когда приду домой, а её там уже не будет.

У меня перехватывает дыхание. Я осознаю, что этого даже не произойдёт здесь. К тому времени мне придётся покинуть это место, и я буду жить здесь, только если захочу, скорее по сентиментальным причинам, чем по необходимости. Я перееду в поместье и займу место своего отца. Возможно, Женевьева некоторое время поживёт со мной, в зависимости от срока её беременности и моего наследства. А затем...

Затем я буду жить в особняке, который кажется мне похожим на мавзолей. По его залам будет бегать ребёнок под присмотром няни. Именно такая холодная и бесчувственная жизнь была у меня в детстве... и такой же холодной и бесчувственной она станет для меня, когда Женевьевы не станет.

Я с трудом сглатываю, пытаясь подавить щемящую пустоту, которая внезапно охватывает меня. Я провёл годы, путешествуя по Ирландии в одиночестве, лишь со мной, Рори и бесконечным потоком женщин. Мой самый близкий друг — мужчина, который работает на меня. У меня никогда не было настоящих отношений, и сейчас их нет. Раньше это никогда не беспокоило меня.

Если не…

Всегда есть вероятность, мрачно думаю я, глядя на свою жену, что все эти женщины, дорогие напитки и шумные вечеринки были просто способом заполнить ту пустоту, которую я только сейчас осознал. Но это не может быть правдой.

Если это так, то что, черт возьми, мне с этим делать?

Я качаю головой, делаю глубокий вдох и бросаю ключи на пол. Женевьева оборачивается и натянуто улыбается, когда я вхожу. Далия тоже замечает меня и слегка машет рукой.

— Я пойду, — говорит она. — В любом случае, мне, наверное, пора домой. Алек хочет куда-нибудь сходить поужинать.

Женевьева начинает протестовать, но останавливается, когда Далия сообщает, что у неё есть планы. Она обнимает подругу на прощание и ждёт, пока Далия уйдёт, прежде чем взглянуть на меня.

— Ну? — Спрашивает она.

— Ты, должно быть, не хотела заниматься со мной сексом, если так сильно хотела, чтобы твоя подруга осталась, — пытаюсь пошутить я, но мой голос звучит более резко, чем хотелось бы. После сегодняшнего дня дни кажутся бесконечным чередом, когда мне не разрешается прикасаться к своей жене. Мне постоянно напоминают, что её цель — чтобы я никогда больше не касался её.

Часть меня хочет выйти из комнаты, пойти в свой кабинет и оставаться там, пока Женевьева не уснёт. За последние шесть дней мы занимались любовью бесчисленное количество раз, если это и случится в этом месяце, то, вероятно, уже произошло. Я мог бы смириться с предстоящими неделями воздержания и не давать Женевьеве ещё раз увидеть явное доказательство того, как сильно я её хочу.

Вместо этого я наклоняюсь, подхватываю её на руки и несу наверх.

Через несколько минут мы оба обнажены. Я осторожно кладу её на кровать и, нежно коснувшись её ноги, наклоняюсь над ней, разводя их в стороны. Мой член уже твёрд, как скала, и упирается в живот, нетерпеливо пульсируя. Каждого раза, когда я занимался с ней любовью за последние шесть дней, было недостаточно. Я не уверен, что этого когда-либо будет достаточно.

Я прижимаюсь к ней головкой члена, ощущая её влагу. Она всегда мокрая для меня. Независимо от того, насколько молчаливой она старалась быть во время секса, от того, что мы ни разу не целовались со дня свадьбы и что она никогда не прикасалась ко мне, она всегда была готова принять меня.

Она могла лгать мне и себе сколько угодно, но её тело не могло обмануть. Она хотела меня. И я страстно желал, чтобы она признала это хотя бы раз.

Возможно, это помогло бы, думаю я, входя в неё и постанывая от удовольствия, когда её тугой жар окутывает меня. Может быть, если бы она призналась в этом, я был бы удовлетворён. После этого мне стало бы скучно. Не может быть, чтобы она была единственной женщиной, которая мне никогда не надоест. Не может быть, чтобы я постепенно влюблялся в неё, как это было с тех пор, как я встретил её в ту первую ночь на вечеринке. Это невозможно.

Я не допущу, чтобы это стало возможным. Я потратил всю свою жизнь, не позволяя себе сломаться из-за отсутствия любви в моей жизни, не позволяя себе желать её. Если я позволю себе чувствовать это к ней, когда она уйдёт...

Я не буду этого делать.

Я проникаю в неё с силой, прижимаясь к ней так крепко, что она не может сдержать свой оргазм. Её руки крепко обхватывают мой член, словно тиски, и это приводит меня к моему первому оргазму. Я наполняю её своей спермой, погружаясь в неё так глубоко, как только могу, и медленно покачиваюсь на ней, пока не достигаю новой эрекции.

Я занимаюсь с ней любовью до тех пор, пока за окном не садится солнце, а в комнате не сгущается темнота. Я кончаю в неё ещё дважды, доводя её до очередного оргазма, прежде чем с сожалением покинуть её и отправиться на кухню, чтобы приготовить еду для нас обоих.

После ужина я сразу же возвращаю её в постель. Женевьева не возражает, лишь принимает меня снова и снова, пока у меня не остаётся сил на новый раунд.

— Думаю, что четыре за ночь — это мой предел, — стону я, поворачиваясь на бок, мой член безвольно лежит у меня на бедре. — Но мы можем проверить эту теорию в следующем месяце.

— Если только я не беременна, — отвечает она с лёгкой холодностью, переворачиваясь на другой бок. — Тогда нам это не понадобится.

Я медленно вдыхаю, наблюдая за её волосами, которые рассыпались по плечам. Мне так хочется прикоснуться к ней, но я сдерживаюсь. Я смотрю на часы, которые уже показывают полночь. Мой взгляд возвращается к Женевьеве — моей Золушке, моей принцессе из этой странной сказки, и моя рука снова падает на кровать, когда я устремляю взгляд в потолок.

Всю свою сознательную жизнь я боялся того момента, когда мне позвонит женщина и скажет, что произошёл залёт и она беременна моим ребёнком. Но я никогда не боялся этого так сильно, как сейчас, когда это кажется единственным, чего я должен желать.