В разводе. У него вторая семья

21

– Конечно, жду тебя, – отвечаю быстро, и дочь сбрасывает вызов.

Марина принимает мой взволнованный взгляд на свой счет.

– Ну так что? – усмехается с выражением превосходства.

Отмахиваюсь от нее, как от досадливой мухи.

– Разбирайся с ним сама, раз собралась. Мне плевать, честно говоря, на то, что там у вас вообще происходит… но на твоём месте я бы подстелила соломки, Марин. Глупо надеяться на то, что карма за обман тебя не настигнет.

Женщина округляет глаза.

– А кого я обманула??

– Тебе виднее, – смотрю на нее красноречиво, мол, пора и честь знать.

Но нужного ответа она так и не получила.

– Ты что, собираешься обсуждать меня с Елисеем? Обсуждать детей? – начинает, угрожающе приподнимаясь. – Я тебе запрещаю, ясно? Не лезь в это, Аглая, пока ноги целы!

Качаю головой. На какую реакцию она рассчитывает? Что начну плакать и умолять пощадить меня? Странная дипломатия. Да только что еще ожидать от этой женщины? Она уже придумала себе оправдание, у неё, видите ли, «любовь». И ради нее можно творить всё.

А я так, помеха, которую необходимо срочно устранить.

Моя бы воля, я бы вообще исключила из своей жизни всех людей, которые приносят в нее негатив. Но вот беда, с некоторыми из них я связана почти кровно…

– Мне нужен конкретный ответ! – мрачнеет незваная гостья, поднимаясь с дивана.

И мне становится смешно. Ну надо же, какая грозная. А по факту – жалкая обманщица. Приживалка, которую гнобят все, кому ни лень, а ей всё божья роса. Надеется на что-то.

– Иди с богом, Марин.

Только он тебе сейчас и поможет.

– Аглая! – Марина делает страшные глаза, шагая ко мне. – Мне нужен Елисей, как воздух! Я жизнь положила чтобы его добиться! Я под эту семью годами копала, планы строила, людей подговаривала, как Штирлиц шпионила! Ты даже представить себе не можешь, что я делала для того, чтобы влезть в эту семью… – ее голос становится низким и злым, – тогда как ты получила всё за просто так, за красивые глаза и смазливую мордочку! Ты не заслуживаешь этого мужика, Алечка! Не заслуживаешь его!

Смотрю на сжатые кулаки, на раскрасневшееся лицо, и с ужасом понимаю, насколько тут всё запущено.

– И что же именно ты делала, Марина? – интересуюсь ровно, несмотря на внутреннее беспокойство.

Она улыбается нервно, кончики губ подрагивают.

– Так я тебе и рассказала, ага. От и до, Аля, чтобы ты тут же побежала Елисею докладывать. Нет уж. Давай так… или ты даешь мне конкретный ответ, или я заставлю тебя мне его дать! Елисей – мой.

– А сам-то он что по этому поводу думает, Марин?

Меня ее ультиматумы как-то не впечатляют. Мне даже как-то становится чуточку ее жаль. Жизнь положила, серьезно? И неужели оно стоило того? Стоило стать нянькой при собственных детях, той, которой не стесняются затыкать рот и общаются, как с прислугой?

Видимо, надежда умирает последней, и Марина считает, что что-то еще исправится, наладится и будет так, как хочет она. Некоторые рады обманываться и жить мечтами.

Печально будет смотреть на ее разочарование.

– Это тебя волновать не должно! Вы развелись, все обязательства перед тобой он выполнил, мне Вера Семеновна говорила!

Вскидываю брови.

– Неужели?

– Она тебя терпеть не может и очень рада тому, что вы с ее сыном больше не вместе! – сообщает язвительно. – Говорит, что ты – это худшее, что было в его жизни!

– Зачем же тогда приезжала ко мне и слёзно звала обратно? – удивляюсь насмешливо. – Дочерей моих даже привлекла, все вместе уговаривали вернуться в семью…– пожимаю плечами. – Так что где-то тут несостыковка, Марин.

На это у нее ответа нет. Эта женщина, видимо, не в курсе, что мать ее любимого вытворяет за ее спиной. Вытворяет и не отчитывается! А ведь Марина «так старалась влезть в эту семью».

Жалкое зрелище. Её б усилия да в благое русло…

Замешкавшись, она снова окидывает взглядом мою скромную квартиру, как будто пытается вспомнить то состояние превосходства, с которым заходила. Глаза бегают по обстановке, по стенам, по фото на комоде, и не находят искомого.

– Ты его уже потеряла, ясно? И тебе больше ничего с ним не светит, – повторяет она, как заведенная. – Он мой. Я его люблю, и детей его люблю, а тебе на всех плевать. От тебя даже собственные дети сбежали. Ты нахрен никому не нужна, разведенка бесполезная! И не надо мне рассказывать, что тебя кто-то куда-то звал. Я тоже многое придумать могу! Чего тебе надо от Макаровых? Денег? Давай я тебе их дам, сколько? Назови цену, Аглая!

Марина тяжело дышит. По ее виску сползает тяжелая капля, падает ей на плечо.

– Я не продаюсь, Марин. И тебе пора, я жду кое-кого.

– Не продаешься? – удивляется со злой улыбкой. – А какие деньги ты у Аскольда просила? На что? Я слышала, тридцать лямов. Губа не дура у тебя! Это за то, чтобы с Елисеем не встречаться больше, или что?

Мне начинает надоедать эта истерика и ее непонятная одержимость. Такую я видела только у малолетних экзальтированных девочек-фанаток. Ради своих кумиров они готовы были делать татуировки во всю спину, бросить родной дом, танцевать голышом… все ради того, чтобы на них обратил свой взор их возлюбленный. И у Марины сейчас точно такой же взгляд. Как у собаки, которая защищает своих щенков.

И мне становится не по себе. Это ненормально. Ну да в ее истории вообще мало адекватного. И лезть в эту грязь я не хочу.

– Тебе пора, – повторяю.

– Я пришла за тем, чтобы услышать четкий ответ, – выдыхает напряженно, – и не уйду, пока его не услышу. Ты должна пообещать мне, что не появишься больше у Макаровых, что ни слова не скажешь Елисею, что исчезнешь из его жизни и никогда больше не покажешься! Или я…

В прихожей раздается звук ключа в двери, и Марина замолкает на полуслове.

Слышим шаги, через мгновенье в гостиную выглядывает моя младшая. Люба видит гостью и удивленно моргает.

– О, Марин, привет. Ты что тут делаешь?

Фыркнув, та понимает, что разговор закончен.

– Надеюсь, ты услышала меня, Аглая, – шипит напоследок, делает лицо кирпичом и выходит из гостиной, игнорируя мою дочь, – и сделала верные выводы…

Громко хлопает дверь. Люба смотрит на меня.

– Что происходит, мам?

Тяжко вздыхаю.

– Это я и у тебя хотела бы спросить, Любаш…