В разводе. У него вторая семья

40

– Мы тоже поймём когда-нибудь, если полюбим вот так. Мама говорила, что нам не понять, что мы слишком глупые с тобой, Мирон.

– Она судила по себе. И где она сейчас?

– У нас матери, по сути, не было никогда. Только отец. Маме на нас плевать было всегда. Она сама говорила, что родила нас только чтобы папу привязать. Ты сам это слышал. И бабушка подтвердила.

– Да, она часто это повторяла.

– Быть может, Аля сможет стать нам мамой? Она хотя бы красивая...

– Думаешь? А нам нужна вообще мама? Мы с тобой давно уже без мамы, к чему теперь? Кому мы с тобой нужны, кроме отца, подумай сам.

– Не знаю. Бабушке? А Аля добрая, я слышал. Мама говорила, что она добрая дура.

– Мама вообще никого не любила, кроме себя и папы. Она ненавидела всех остальных и дураками обзывала. А к этой Але ревновала так, что спать не могла.

– Взрослые - такие идиоты.

– Мы тоже с тобой когда-то ими будем.

– Да уж... Ставь цветы, пойдем. Я хочу с папой подольше побыть.

– Как думаешь, может ей конфет принести? Папа говорил, она любит кокосовые.

– Думаешь, ей сейчас не всё равно?

– Отцу не все равно. Он бы сам приходил, если б мог, а мы порадуем, скажем, что сходили. Расскажем ему про неё.

– Скорее бы он поправился... Дома без него хреново. Бабуля надоела своими нотациями, бесит уже.

– Пошли, нам еще уроки на завтра делать, и видео два запостить до вечера по контент-плану.

Шаги удаляются, а со мной остается стойкий аромат пионов и ощущение странного умиротворения. Не понимаю, почему Веру Семеновну не устраивают мальчики. Обычные дети, хорошо воспитанные и приятные. Видимо, ляпнула мне тогда для пущего убеждения, что в них Елисей разочаровался.

Сомневаюсь теперь, что какое-то разочарование вообще имеет место быть. Снова ложь.

Это ведь просто дети... как можно разочароваться в детях?

Но с Верой Семеновной, видимо, всё хорошо, раз ее уже подрядили следить за внуками.

И это радует.

Глубоко вдохнув, открываю глаза. Долго моргаю, чтобы настроить фокус. Знакомая палата с персикового цвета стенами. Они тут все одинаковые, как под копирку. Но в моей вкусно пахнет пионами.

Это не реанимация, нет... нету этих жутковатых приборов и резкого света ламп. Разве что присутствует легкий кварцевый душок, но это совсем не критично.

Глубоко дышу, радуясь, что снова могу. Дышать и жить. А раз так, то всё кончилось благополучно.

Чем же, интересно, я так насолила матери Марины? Вроде не сделала ничего плохого ни той, ни другой. Та даже вроде извиняться передо мной хотела.

Видимо, перехотела.

На следующий день я пытаюсь встать с кровати. Мне помогают вежливые медсестры, чьи голоса я уже знаю – именно эти двое сплетничали вчера у меня в палате.

Прогулявшись под руки с медсестрами по палате, снова опускаюсь на кровать. Кроме небольшого сердцебиения, никаких дурных ощущений не испытываю. Спина немножко ноет, но не критично. Послеродовой период в своё время вызвал куда больше неудобств.

После обеда приходят дочери. Вера заходит в палату первой с букетом сиреневых гербер, за ней Надя с Любой. Они видят меня и бросаются к кровати с радостными воплями. Только старшая снова начинает плакать.

– Мамулечка! – хватает меня за руку и принимается целовать ее, заливая слезами.

Больше от нее ничего нельзя услышать. Глажу дочку по голове.

– Как ты, мамуль, как самочувствие? Когда домой? – меня засыпают вопросами.

Улыбаюсь искренне, впервые за долгое время чувствуя себя по-настоящему живой.

– Всё хорошо, – упираясь в поручень, спокойно поднимаюсь и усаживаюсь, – даже отлично. Нет никакого смысла так убиваться, Вер.

– Мам, это из-за нас всё, – Надя смотрит на меня, и глаза у нее тоже на мокром месте, – если бы мы не разорались тогда, ты бы не ушла...

Люба кивает, а Вера утыкается в мои колени и продолжает поливать слезами сорочку.

– Маринина мама извиняться приехала. Педали перепутала от волнения, бедная... первый раз за пять лет за руль села, и вот результат.

Перепутала, значит. Не думаю, что перепутала. Я ведь помню ее глаза. Холодные, злые... ничуть не испуганные.

– И что с ней сейчас?

– В изоляторе за причинение тяжкого вреда по неосторожности. Она еще и нетрезвая была. Так что забрали сразу. Совсем бабуля двинулась с горя.

Жалко. Еще одна несчастная судьба. Но кто ей виноват?

Человек - сам кузнец своего счастья. Хочешь счастья - работай над этим. Но мать Марины работала не в ту сторону.

А теперь, видимо, винит в этом меня, ту, кто к ее проблемам не причастен совсем никак. Ну а кого еще? Не себя же.

Дверь в палату снова открывается. На пороге стоит Елисей в больничной пижаме. Худой, с осунувшимся лицом и торчащими ключицами, но довольный, аж светится.

Смотрит на меня влюбленными глазами.

– Отлично выглядишь, любимая. Тебе идет эта сорочка... красавица моя.

Невольно кошусь на дочерей, мол, что это с ним?

– Он думал, что ты умираешь, – шепчет Надя едва слышно, – на уши тут всех поставил, орал, как резаный, заставил его обследовать в темпе, чтобы его почку тебе пересадить. У тебя одна перестала функционировать сразу, а вторая оказалась сильно повреждена. Теперь у вас с ним две почки на двоих...

Елисей шагает вперед. Он ходит куда увереннее, чем я. Но бывший никогда не жаловался на здоровье.

Мужчина подходит ко мне.

– Потерпи меня минутку, родная, – говорит, не отрывая от меня светящегося взгляда, – я просто пришел на тебя посмотреть.

– Папа тебе дом подарил, мамуль, – встревает Люба, – давай выздоравливай скорее и поедем смотреть. Такой красивый. В лесу, на берегу реки... всё, как ты хотела.

Елисей продолжает улыбаться, и я вижу, как ему хочется меня коснуться, но мужчина сдерживает себя.

– Да, я вор, – говорит тихо, – и преступник, и не заслуживаю такую нереальную женщину, как ты. Но я компенсирую тебе всё, Аля. Всё то горе, что причинил. Сделаю тебя счастливой, как раньше. Хочешь дом? Не проблема. Квартиру, машину, поездки? Всё, что пожелаешь. Не хочешь меня больше видеть? И это тоже могу устроить... не проблема, родная. Всё, лишь бы ты улыбалась.