В разводе. У него вторая семья

33

Дыхание застревает в груди, и я не могу сделать вдох. Секунды тянутся бесконечно. Одна, вторая, минута… а потом вокруг меня начинается хаос.

Елисей замирает на крыльце, глядя, как мать его детей осторожно поднимают и погружают на носилки, затем быстро уносят в сторону приемного покоя. Уши режет звук сирен. На асфальте остается кровь и белые цветы.

Зачем? Зачем она это сделала? Как будто и дети ей не важны. Только он, Елисей, который, видимо, оказался настолько неосторожен в словах… но нет, я в это не верю. Я помню, что она говорила и как выглядела тогда, какими глазами смотрела на меня, когда пришла в гости и упрашивала ответить на вопрос – нужен ли мне еще Елисей.

Она его и правда настолько любит… какой-то дикой, ненормальной, больной любовью.

На негнущихся ногах иду к нему.

– Что случилось? – спрашиваю шепотом. – Как?

Елисей смотрит как будто сквозь меня. Смотрит и не видит.

– Не знаю. Я сказал ей, что на этом наше общение закончено. Даже детей не угрожал отобрать… хотя мог бы. Но я ведь не последняя скотина. Я пошел к лифту за тобой, а она рванула к окну. Я не успел. До последнего не верил, что она способна. Марина кричала, или я на ней женюсь, или она прыгнет. Но она и сама в это не верила, я видел по ее глазам. А потом нога соскользнула... Марина цеплялась за окно, и я видел, что не собиралась падать. Но не успел.

Ахаю еле слышно. Ненормальная. И правда ненормальная.

– И как тебя только угораздило, Елисей? – выдыхаю с жалостью. – Как?

Мужчина качает головой, глядя куда-то мимо меня. Наверное, на окровавленный асфальт.

– Не знаю, – хрипит, – не знаю. Никогда не видел её такой. Никогда, Аля. И теперь я наказан. За всё.

Подъезжает полиция, и он шагает к ним. Мне не хочется оставаться, не хочется смотреть на это снова. Сердце усиленно долбится в больные виски, но я закрываю глаза и дышу. Напряженно, глубоко. В воздухе как будто застыл запах соленой крови.

К горлу подкатывает тошнота, и я понимаю, что уйти не выйдет. Быть может, понадобятся мои показания, как свидетельницы.

Но подъезжает такси, и я не могу ничего с собой поделать. Поддаюсь слабости и уезжаю с парковки, закрыв глаза. Откидываюсь на прохладное сиденье и отпускаю от себя все мысли. Но знаю наверняка, что сегодня ночью мне будут сниться кошмары.

Крики – грохот распахнутого окна – удар – кровь. Дура… какая же она дура. Зачем тогда было это всё? Вся эта тщательно спланированная авантюра. Для чего? Чего она добилась? Мне не понять.

Дома, вдали от стен клиники и всего этого горя, мне становится чуточку лучше.

Из глаз струятся слёзы. Нервы дают о себе знать, мой организм просто не выдерживает этой эмоциональной нагрузки. Судорожно ищу таблетки. От боли в висках почти ничего не вижу. Глотаю обезболивающее, запив водой из-под крана, и иду прилечь на диван. Двигаюсь наощупь, по стенам, как будто ослепла.

И только когда голова касается подушки, медленно выдыхаю. Всё, надо просто немного отдохнуть. Совсем немного, а потом взять вещи и вернуться к Вере. Не думаю, что она задержится в больнице надолго. Уже чувствует себя хорошо. Благо, что с ней все разрешилось благополучно.

Вера, хоть и напоминает свою бабушку, имеет в характере что-то и от меня. Ей искренне жаль и стыдно. И это не последний наш с ней разговор. Отношения с дочерями нужно налаживать. Я знаю, что и они не рады нашему разладу. Всё это из-за хитрой бабули, дай бог ей здоровья.

Но мы справимся, прорвемся. Вера сама мне сказала. Так и будет.

Спустя время головная боль плавно проходит, и я проваливаюсь в странную непривычную дремоту. Как будто бодрствую, но в то же время глаза открыты, и я вижу свою гостиную, светлые стены и комод с фотографиями, солнечные лучи на паркете, кружевные тени от тюля. И чью-то темную, подвижную тень, растущую со стороны прихожей.

Поворачиваю голову и натыкаюсь взглядом Марину. В том же леопардовом пиджаке и сапогах. Грустную и мрачную, без прежнего нахального блеска в глазах.

– Береги его, ясно тебе? – говорит она тихо. – Береги… потому что я не смогла ничего, хотя очень, очень старалась. Ты не представляешь себе, как.

Я моргаю и открываю глаза, делаю глубокий вдох. Откуда-то с улицы через приоткрытое окно доносится чириканье птиц, слышен шум от проезжающих машин, кто-то кого-то зовёт, стук каблуков по асфальту.

Тишина рассеялась вместе с моей странной дремотой. Боль в висках тоже прошла. На часах пять вечера. Сколько я проспала? Часа четыре, получается…

Торопливо вскакиваю и начинаю собирать вещи. А ведь даже не поела за день. Пока закидываю в пакет базовый набор, включаю чайник. Желудок сжимается от голода.

Насущные потребности дают о себе знать.

Торопливо жую бутерброд с сыром, переодеваюсь и заказываю такси. Приезжаю в больницу, поднимаюсь на этаж. Елисей сидит на диване в холле третьего этажа. Бледный и осунувшийся, как плохая копия себя прежнего.

Шагаю к нему. Смотрю вопросительно.

– Пока жива, – отвечает он безо всякого выражения, – как и мама… видел твою тоже. Она в восторге от своей палаты и от лечения. Еда тоже нравится.

– Как ты?

Он поднимает взгляд, как будто и правда удивлен этим вопросом.

– А причем тут вообще я? – спрашивает. – Я заслуживаю и большего, Аля. Разве нет?

Кусаю губы. Его красивые, цвета темного топаза глаза сейчас совершенно пусты и похожи на стекло.

– Зачем ты взял в суррогатные матери ее? Зачем, Елисей? Неужели не видел…

– Потому что я был в ней уверен, знал ее, Аля. Думал, что знал. Ну и у Марины уже были дети, опыт суррогатного материнства.

– Как ты вообще дошел до этой мысли, скажи? – шепчу горько.

Он улыбается криво, как будто через боль.

– Мама. Это была её идея. И на тот момент она показалась весьма жизнеспособной… А сейчас… – его странная болезненная улыбка меня пугает, – да и не только сейчас, уже тогда я начинал задумываться, но мама развеивала мои сомнения. Тогда это все и правда казалось чем-то здравым. Но у меня не хватило мозгов осознать, что всё это лютейший бред, Аля. И не хватило совести признаться во всем тебе. А теперь… что теперь? Уже ничего, не так ли? Куда привело меня моё решение? К чему оно меня привело? Я не видел дальше своего носа… я был слеп.

Хрипло выдохнув, мужчина опускает лицо в ладони и начинает глухо рыдать.