В разводе. У него вторая семья

39

– Ну что, отдохнула? – визгливо смеется знакомый голос. – Отмахнулась от обещания? Эх ты, кукушка, от судьбы не уйдешь, дорогая!

– Да пошла ты, Мариночка, знаешь куда? – говорю, но мои губы не шевелятся.

– Я уже там, дорогая… я уже…

Все тело онемело, как будто не моё. Неприятная ледяная темнота обволакивает с ног до головы. Хочется согреться, но я не могу. Меня будто вморозило в лед.

– Почему она дрожит? Укройте ее уже кто-нибудь! – громыхает над ухом, заставляя мысленно поморщиться.

Ну зачем так орать?

Через мгновенье мне становится чуточку теплее. Лёд потихоньку тает, а голоса начинают звучать четче, как будто кто-то настраивает радио на нужную волну.

– Аля, Аглая…– продолжает насмешливо моя мертвая преследовательница.

Как же она меня заколебала... может, в церковь сходить, свечку ей поставить за упокой? Да, наверное. Так, погодите-ка. А как я схожу? Я же сама часом не...

– Отвали, Марина. Я ничего тебе не должна!

– Ну разумеется, – смеётся, – а себе? Себе то ты должна? Скажи честно, неужели правда собираешься засесть подальше ото всех и жить одна в лесу, как сычиха? Не этого ты хочешь, признайся уже сама себе, хватит врать!

– Пошла вон.

Маринин смех затихает где-то вдалеке. Сколько она еще будет меня доставать? Это же и правда что-то ненормальное.

– Кто это ее так? – доносится до меня чей-то незнакомый женский шепот.

На это раз голос не Маринин.

– Машиной сбили, – отвечает хрипловатый другой.

– Ох уже эти бегуны на красный…

– Да нет, ее во дворе дома сбили. Специально, говорят.

– Кому она насолила? – до меня доносится запах медикаментов, и что-то прохладное касается руки.

– Ой, там такая история, кому расскажешь – не поверят. Прям сериал.

– Ну-ка?

– В общем, вся клиника гудела недавно, – шепчет хрипловатый голос, попутно гремя чем-то металлическим, – это же бывшая невестка Макарова.

– Нашего что ли Аскольда?

– Его самого. Елисея, его сына, бывшая жена. Ну так вот этот самый Елисей бросил ее ради толстухи, которая ему двоих родила. А как только бывшая снова на горизонте замаячила, так он и толстуху прокатил. Она недавно из окна третьего отделения сиганула, неделю в коме провалялась и привет. И эта вот недолго гуляла. Какая-то старая маразматичка ее на машине бахнула, и минус почка. А та маразматичка вроде как мать толстухи.

– Ой...что делается.

И не говори.

Их разговоры прерываются скрипом двери.

– Здравствуйте, можно к маме? – доносится до меня до боли знакомый родной голос старшей дочери.

– Да, конечно.

Вместе с приближающимися шагами моего обоняния касается ни с чем не сравнимый аромат моих дочек. Они всегда пахнут для меня по-особенному сладко и тепло, мои ласточки. Помирились уже, интересно? Да, должны бы. Они не ругаются долго, всё-таки одна кровь, быстро находят общий язык.

Слышу горестные всхлипы, и хочется открыть глаза, посмотреть на детей, утешить... но я не могу. Мне уже не так холодно, но я как будто просто разучилась двигаться.

– И долго она будет такой? – плачет Вера. – Мам, ты меня слышишь, мамуль? Это все из-за меня...– она начинает громко рыдать.

Ей вторят голоса сестер.

– Тихо, тихо, – сердито укоряет хрипловатая медсестра, – всё хорошо будет, почка прижилась, теперь только ждать. Всё, что могли, врачи сделали.

– Да в-вы не понимаете, – старшая задыхается от слез, – если бы не мы, она бы и не вышла из дома, и не случилось бы с ней ничего!

– Не надо себя корить. Если бы, да кабы, что сделано, то сделано.

– Мамуль, ну проснись, ну пожалуйста, ну прости меня, мама... я больше никогда не скажу тебе слова наперекор, никогда не сделаю гадостей, пожалуйста, открой глаза, проснись! – надрывный голос дочери звенит в ушах, и мне очень хочется утешить, подтвердить слова медсестры, сказать, что всё будет хорошо. Да только я и сама не знаю наверняка.

Будет ли?

Почему я не могу открыть глаза, почему не говорю? Даже дышать самостоятельно, кажется, не могу. Ничего не понимаю.

В Верин плач вплетаются новые голоса:

– Здравсвуйте, – почти хором говорят мальчики, – мы пришли проведать.

Меня обволакивает ароматом пионов. Люблю пионы. На них мне хочется взглянуть тоже. Но не судьба.

– Как ваша мама? – серьезный подростковый баритон звучит негромко, но искренне. – Нам очень жаль, что так все вышло.

– Сам видишь, как, – отзывается Надя.

Вера говорить не может. Она тихо подвывает, и мне на предплечье падают ее горячие слёзы.

– Я уверен, что она выздоровеет! Папа отдал ей свою почку, она просто не может не выздороветь! – говорит один из пацанов с таким убеждением, что мне и самой хочется в это поверить.

Почку? Мне отдали почку? Елисей?

Все это кажется каким-то дурным ненормальным сном. Как будто происходит не со мной, а словно и правда я лишь смотрю сериал, слежу за чьей-то жизнью со стороны.

Да только самый настоящий ужас в том, что это именно моя жизнь. И ничья больше.

– Нет! Я так не могу! – торопливые шаги удаляются, хлопает дверь, и больше ничего не капает мне на руку.

Мои девчонки ушли. Но ничего. Вернутся. Я буду ждать.

– Как думаешь? – спрашивает кто-то... то ли Мирон, то ли Илья. – Стоило оно того?

– Ты о чем?

– Стоило отцу жертвовать здоровьем ради неё?

– Ну, он сказал, что не может по другому. Он давно ее любит. Даже больше мамы, даже больше нас. Так что да, наверное, стоило.