В разводе. У него вторая семья

48

— Как тебе, Аль? — мама показывает мне свою вышивку.

Закончила наконец-то наш семейный портрет. Копия старой фото. На ней мы все лет пятнадцать назад: мама с папой, которые еще не болели, беззаботные девчонки и мы с Елисеем, счастливые до одури.

— Виртуозно, мамуль, очень красиво...

— Спасибо, дорогая. Оформлю в рамку и поставлю на комод. А ты грустная какая-то, что случилось? За меня переживаешь? Не переживай. Эта клиника - просто рай. Поставят на ноги, буду, как молоденькая. Говорят, пару недель еще, и домой выпишут, к любимому.

— Это прекрасно, мамуль, я не переживаю... — улыбаюсь одними губами, усаживаясь рядом с ее кроватью. — Очень тонкая работа. Ты такая рукодельница у меня.

— Да о чём ты... это раньше я рукодельницей была, а сейчас и руки не те, и глаза. Что с тобой, Аль? Я же вижу.

Опускаю голову и смотрю на свои руки. Они недавно обнимали Елисея.

Я не могу выдержать проникновенный мамин взгляд. Кажется, она видит меня насквозь и знает, как саму себя. Уверена, начну говорить, и снова прорвет плотину. А ведь я только успокоилась... почти.

Верно говорят, нельзя держать эмоции в узде долго. Особенно такие сильные. Они разрушают изнутри. И мне хочется разрыдаться, отпустить боль, но я не могу. Пока что нет. Маме не нужно переживать еще и за меня. У нее свои проблемы и тревоги. Тот же отец.

Поэтому медленно глубоко дышу, изо всех сил сдерживая себя.

— Всё сложно, мамуль, — выдавливаю.

— Разве? — улыбается нерешительно. — Усложняешь ты сама для себя, Аль. А так всё проще некуда. Любишь, хочешь быть вместе? Значит будешь. Вот и всё. И никаких сложностей нет, если чего то на самом деле хочешь. Другое дело, если тебе этот мужчина совсем не нужен. Тогда да, будет сложно во всём. И в первую очередь тебя будет напрягать его присутствие и любое упоминание о нём. Вот, — мама кивает на вышивку, — раздражает тебя это фото? Ты ведь работу хвалила, а не содержание, верно?

— Не раздражает.

— Ну вот видишь. Хватит мучиться, Алюш. Если хочешь простить, значит, простишь ему всё. Это закон жизни. Раньше не было слова люблю, было слово жалею. Жалеешь ты его, Аля? Прошлого вашего и будущего жалеешь?

Медленно дышу, понимая, что этот разговор ничего не значит теперь. Уже поздно. Надо было брать все в свои руки давным-давно. Сказать Елисею, что... а что я могла ему сказать?

Он молчал, я молчала, и всё творилось от нашего с ним бездействия.

Так глупо. Так зря.

— Я пойду, мамуль... пить охота. Завтра приеду, хорошо?

— Конечно, дорогая. Отдыхай, — смотрит мне вслед печальными глазами.

Думаю, все она прекрасно понимает и без моих объяснений. На то она и мать.

Выхожу в больничный коридор и вижу бывшую свекровь.

Вера Семеновна стоит на низком подоконнике, держась за раму. Секунда, две, и я срываюсь с места. Не чувствуя ног, бросаюсь к ней, хватаю женщину за свитер и стаскиваю на пол.

— Вы что творите? — хриплю со злостью. — Зачем? Мало вам трагедий? Мало??

Она молчит. Бледная и жуткая. Глаза стеклянные без слезинки, хоть и красные. Как будто выплакала все, не осталось ничего.

— Прости, — шепчет только, глядя мимо меня, — я так просто не могу. Я не вынесу. Это всё из-за меня, Аля. Я не могу так больше!

— Раньше могли, а сейчас не можете? Или без денег жить трудно стало? — встряхиваю ее и поднимаю на ноги. — Прекратите это всё! Елисей выкарабкается, вы же знаете своего сына!

Говорю и сама себе не верю.

Она вдруг поднимает глаза, смотрит на меня.

— Зачем ему выкарабкиваться, Аль? Тебе он не нужен больше. Знаешь, что с ним творилось весь этот месяц? Не знаешь. А я знаю, видела. Он без тебя не сможет, вот и все. А я без него. Он единственная моя радость, мой сынок. А я его угробила вот этими вот руками, старая алчная дура!

— А дети? Дети для вас игрушки, что ли?

Женщина кивает мрачно.

— Да, поиграть с чужими судьбами я любила. А теперь как-то не до игр стало, знаешь. Теперь я Марине завидую, что она далеко от этого... бедная девочка, пострадала от любви. Хотя хамка была, конечно, первостатейная. Со всеми, кроме Елисея. Но это и понятно.

— Плевать на Марину. Не думайте о ней, она свой выбор сделала. А вы с чего решили вдруг, что вам простят ваш? Ну уж нет, разгребать, так разгребать. Вам еще Елисея после операции выхаживать.

— Мне? — она поднимает голову, смотрит на меня с удивлением. — А ты?

Из горла вырывается нервный смех.

— Я? Вы не устали еще меня трепать, Вера Семеновна? Жалеете только себя, на остальных вам плевать!

— Это да, всё верно, дорогая. Плевать. Всегда было плевать, — вздыхает, тяжело опираясь на мою руку, — что же дальше-то, а? Что же будет... что же я натворила, Аля? Что? Хотела, как лучше, думала, что знаю лучше всех, что самая умная. Обманула всех, обвела. А по факту... и что теперь, что? Кому я буду нужна? Кто позаботится обо мне? Сама себя обыграла...

Смотрю на нее без грамма жалости.

— Этого я вам не скажу, Вера Семеновна. Но, когда Елисей поправится, его не порадует новость о том, что мать повторила судьбу его хорошей подруги.

— Да, — кивает она быстро, — ты права, конечно. А что его обрадует больше всего, знаешь?

Качаю головой. Неисправима.

— Знаю, Вера Семеновна. И сделаю всё, что могу. Но с одним единственным условием. Если этот мужчина выживет, в нашу семью я вам лезть не дам! Ясно?

Разворачиваюсь и иду к девчонкам. Хватит страдать. Будь, что будет, от меня сейчас не зависит ничего. Да и не зависело особо никогда, чего себя обманывать?

Я могу сейчас только взять себя в руки, взять девчонок и поехать домой. Выпить успокоительного, лечь спать и проснуться завтра утром, чтобы узнать новости, какими бы они ни были...