В разводе. У него вторая семья

38

Елисей не возражает. Только кивает понимающе. Его улыбка не исчезает с лица, просто становится чуть грустнее.

– Я всё понимаю, Аль. Не вини девчонок, что впустили, я сам напросился. С днем рождения тебя…– он явно хочет добавить что-то ещё, как будто ждет малейшего знака от меня, что я готова это услышать.

Но я молчу и на него не смотрю. Мне не хочется снова. Одного взгляда оказалось достаточно.

Посмотрю опять и не выдержу, скажу, чтобы остался, но я не хочу этого.

И в то же время хочу.

Моя чёртова жалость не дает мне жить спокойно. И нужно сделать окончательный выбор: либо поддаться ей, либо выкорчевать ее из души навсегда. А если выкорчевать, то и не жалеть.

И потому я молчу. Всё сказано давно, к чему повторяться?

Мужчина пересиливает себя. Понимает, что лишний. Не сказав больше ни слова, передает Вере цветы и буклет, затем проходит мимо меня в прихожую.

После шумного поздравления тишина кажется оглушающей. И все прекрасно слышат, как Елисей обувается в прихожей. Я не оборачиваюсь. Сладкий аромат роз кажется ядовитым, и мне хочется плакать. Ну зачем они его сюда позвали, зачем?

Разумеется, из лучших побуждений.

Да только позабыли, что благими намерениями обычно выстлана дорога в ад. А их намерениями – в мой персональный ад.

Хлопает дверь, и я выдыхаю.

– Открой окно, – прошу Веру.

Та, больше не улыбаясь, выполняет мою просьбу.

Атмосфера праздника утрачена, но я не собираюсь сидеть, как на поминках, уставившись в стену. Ничего подобного. Причина плохого настроения исчезла, и можно радоваться дальше.

– Мы ездили к бабушке, – Надя решает исправить атмосферу, пока Вера ставит цветы в вазу, а Люба разливает по чашкам горячий чай.

– У деда тоже были, – кивает старшая, – он так обрадовался, ты не представляешь. Говорит, что выпишут скоро, в гости звал. Обещал свою фирменную буженину запечь.

– Буженина - это хорошо, – отзываюсь на автомате, – вы большие молодцы, что уделили время. В последний раз родители сокрушались, что вы совсем про них забыли. Я навещала их перед поездкой на отдых.

– Мамуль, – Вера шагает ко мне, берет за руку, – не расстраивайся, прошу тебя. Мы правда не приглашали папу, он сам пришел. Мы тут марафет наводили, когда он в дверь позвонил. Не выгонять же.

– Да, – киваю, – выгонять не стоило... просто, – вздыхаю тяжко, – он решил поздравить меня именно теперь, понимаешь? До этого семь лет не было даже намека.

– Ой! – отзывается средняя, громко хлопнув чайником о столешницу. – Всё это такие мелочи по сравнению с тем, что он вытворил, мам!

Киваю. Да, и с этим я тоже согласна.

– Но при всём при том он продолжал оставаться нашим отцом, – мрачно констатирует Люба, – и никогда не отказывал ни в чем... разве что в последнее время, пока мы не обнаглели окончательно.

– Было бы странно, если бы он бросил вас, – отзываюсь, шагая к подоконнику и опираясь на него ладонями, – разводился он со мной, не с детьми.

– Начнем с того, что ты была инициатором, мам, – напоминает младшая.

Усмехаюсь горько.

– Да вот так вот, представляешь? Ни с того ни с сего...

– Люба, ну что ты лезешь опять? – шипит на нее средняя.

Они начинают зло шептаться за моей спиной, почти как в детстве, когда ссорились из-за игрушек.

А я смотрю во двор, где Елисей идёт к машине. А я и не увидела ее на парковке. Издалека его худоба заметна еще больше. Зачем он себя доводит? Чтобы что?

Или, может, болеет?

Из груди вырывается вздох, туманом оседая на стекле окна. Протираю его рукавом кардигана. Елисей садится в машину. Я вижу, как он несколько долгих секунд просто сидит, уставившись прямо перед собой, как незрячий. А потом вдруг роняет голову на руль, отчаянно стучит об него лбом, затем с нажимом проводит ладонями по раскрасневшемуся лицу.

Нет, с ним явно всё не так. Елисей не в порядке... ему нужна помощь. Только кого следует просить о ней? Сама я ему не помогу.

Да и вообще спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Это ясно всем.

Мысленно уговариваю себя не поддаваться на ненужные эмоции и не набрать его номер.

Если бы я в тот раз не была тряпкой и выгнала бывшую свекровь сразу же, как та появилась на пороге, быть может, всего этого можно было избежать.

Моя мягкотелость иногда хуже всего... Я словно сама себе враг и не знаю, что с этим делать.

Смотрю, как бывший неспешно выруливает со двора. Фоном звучит перепалка дочерей. Эх, любимая семья... и вроде взрослые уже, невесты, а ругаются, как будто им до сих пор по пятнадцать.

Не могу не улыбнуться. Все эти бесконечные страдания и невзгоды будто выковали вокруг меня странную броню, и мне больше не хочется реагировать на что-либо как прежде, выжимая душу до остатка.

Всех не спасти, спасать надо в первую очередь себя саму, потому что моей жертвы никто не оценит.

Оборачиваюсь. Позади разворачивается самая настоящая баталия. Старшие против младшей. Обычно скромная Любочка сейчас выглядит самой настоящей мегерой, зло щуря глаза на сестер.

Довольно странно смотреть на ругающихся тройняшек. Но я за много лет к этому привыкла.

– А вы, я смотрю, переобуваетесь на лету! – шипит Люба. – И вашим и нашим! Когда с мамой – папа плохой, когда с папой - мама, с бабушкой - вообще все! Самим не противно?? Ничего святого у вас нет? Не понимаете, что сами во всем виноваты, а?? Ведь всё знали изначально, много раз подслушивали бабулю, а не предупредили маму! И меня затыкали! А ведь можно было предотвратить всё это очень давно! И никто бы не умер, и развода, быть может, не случилось бы! Но нет, предпочли молчать, как крысы!

– А что же ты, святоша наша, молчала за компанию? – отзывается Надя. – Мы детьми были, ясно? И мало что соображали вообще! Это сейчас ты понимаешь и осознаешь, что могла бы что-то изменить! Потому тебе и плохо! Всем плохо, ясно? Не только тебе! И не надо перекладывать на нас, это общая вина!

– Общая, прям ага! – не соглашается младшая, отталкивая от себя сестер. – Я-то пыталась всё рассказать, и маме про бабулины задумки, и папе про то, как маме плохо без него. А вы что? Телефон отбирали! На балконе меня закрывали! Не лезь, Любка, без тебя разберутся! И что, разобрались? Так и скажите, что вам проще было, чтобы родители в разводе остались. Со всех по отдельности плюшки получать! Всё из-за денег! Продали родителей!

Воздух квартиры разрезает звук хлесткой пощечины.

Люба хватается за щеку, и ее глаза наполняются слезами. Она с визгом бросается на сестер, и начинается что-то страшное. Я как будто вернулась на десять лет назад... и словно опять пубертат, и свинарник в комнате, и драки из-за мальчиков и косметики...

Нет, я не стану их разнимать. Бесполезное это занятие. Наорутся, поставят друг дружке пару синяков, и помирятся. Потом опять придут извиняться.

А я, не в силах выдержать эти вопли, иду в прихожую, обуваюсь и выхожу на улицу.

Шагаю из подъезда в сторону парковой аллеи, чтобы пересидеть битву, как вдруг слышу визг колес.

Разве здесь можно перемещаться на такой скорости? Это ведь междворовой проезд...

Резко оборачиваюсь и встречаю знакомый взгляд холодных глаз. Не успеваю среагировать вовремя. Они все ближе с каждой долей секунды. Удар!

Тело разрывает от страшной боли, а после всё погружается в темноту...