В разводе. У него вторая семья

47

— Зачем мне твое завещание? — мой голос становится похож на его – тихий, с хрипотцой. — Зачем, Лесь?

И эта дурацкая глупая его улыбка портит всё. Ну зачем он так улыбается? Зачем рвет мне сердце напополам? Не так я хотела расставаться, совсем не так...

Я хотела продолжать жить спокойно, зная наверняка, что он меня не оставит никогда. Ведь последние дни доказывал это с таким упорством… Но теперь я вижу, на самом деле вижу, что всё. Наши мытарства закончились. Маленькая трагедия подошла к финалу, в котором несчастны все… а этот дурак продолжает улыбаться, как блаженный.

— Ты разве не рада, Аля? — хмурит брови.

И даже это незначительное движение требует у него усилий. Лоб покрывается испариной, а дыхание тяжелеет.

— Чему радоваться?? Чему, идиот ты! Испортил всё, что мог, а сейчас думаешь, что меня порадуют какие-то деньги? Да плевать мне на них! Всегда было плевать!

— Я знаю, прости…

— И снова прости. Я не обиделась на тебя, Лесь, всё это время я страдала не от обиды, а от боли. Ты сердце мне сломал и душу на куски…

— Я отдал тебе почку, отдам и сердце. И душу тоже, если возьмешь, родная.

Закрываю глаза, которые щиплет от слёз. Все мое самообладание, все с таким трудом приобретенное спокойствие летит к чертям. Ну как же так, а?

— Макаров, чтоб тебя... чтоб тебя, Макаров! — я не кричу, только шепчу с нажимом, вкладывая в свои слова все эмоции, что накопились за много лет.

— Аля, не надо так, Аль, ну ты чего? — Елисей смотрит на меня с тревогой и пытается подняться.

Шагаю у нему, не позволяя.

— Лежи! — хриплю. — Не хватало еще, чтобы...

Чтобы что? Чтобы не стало хуже? Но куда уже хуже то? Всё, это предел, граница, конец... И лучше уже не будет тоже.

Его пальцы находят мои, сжимают горячо. Блестящие глаза впиваются в моё лицо так, будто хотят разглядеть в мельчайших деталях и запомнить напоследок.

— Не нужно мне ничего... ни сердца твоего, ни души, дурак ты!

— Это я знаю. И что дурак, и что не нужно. Давно. И это мешает мне дышать. Ненужный дурак. Но я уже понял всё, уже раскаялся, уже наказан за свои идиотские амбиции, за предательство, за обман, на высокомерие. Теперь ты можешь быть спокойна. Но я не хотел, чтобы все вышло именно так. Никогда не хотел. Я пытался рассказать тебе в первый же день. Сразу, как просил доктора сохранить клетки, Аля. Но что-то стопорнуло, знаешь. Я почему-то стал уверен, что ты не простишь. Но всё, дело сделано, и хуже, казалось бы, быть не может... и я отказался от мысли родить сыновей. Решил просто забыть и не вспоминать. Но мать с отцом решили иначе. Ты знаешь, что мать Марины была главврачом в клинике, где тебя оперировали? А еще она хорошая подруга моей матери... они решили все за меня, Аля, — он закрывает глаза, задыхаясь. — Теперь я могу тебе это сказать... раньше звучало бы, как глупое оправдание.

— Дурак... зачем ты все мне это говоришь теперь?

— Чтобы ты знала, что я не хотел. Но ты и так уже знаешь. А детей я игнорировать уже не мог. Они не виноваты ни в чём. А я - виноват. Это все я. И я не жалею, что получил по заслугам. Так мне и надо. Я жалею только о том, что смотрю на тебя в последний раз.

Он вдруг рывком поднимается, со стоном садится и прижимает меня к себе.

Мои пальцы хватаются за его твердые плечи, руки обхватывают спину так тесно, что самой становится трудно дышать.

Елисей горячий, как батарея зимой. Почти, как кипяток. И сама я тут же покрываюсь испариной.

Да он лихорадке! Почему никто ничего не предпринимает?? И я хочу отстраниться, чтобы бежать звать врачей, но не могу. Мужчина вцепился в меня в ответ, как утопающий в спасательный круг. Как будто из последних сил, и отпускать не намерен.

Из глаз льются слезы, и я ничего не могу с этим поделать. Как не могу ничего поделать и с нашим общим прошлым, которое уже не изменить, и с воспоминаниями, которые навсегда со мной. И с той своей любовью, которую я загнала в самый дальний угол своей души, закрыла на сотню замков и запретила ей появляться на свет...

Но вот она разломала все запоры и появилась, когда нужна меньше всего... а ведь я почти себя убедила, что спокойна и счастлива, что смогу одна, что одной мне хорошо! Нет, черт побери!

Сердце сильнее разума. Сильнее, глупее, эмоциональнее, и всё переворачивается с ног на голову, когда оно берет верх.

Пусть так быть не должно, но с этим уже тоже совершенно ничего не поделать... и что дальше? ЧТО? Ведь уже поздно, давно поздно, семь лет как... даже больше.

Но почему-то сейчас все эти набившие оскомину выражения типа «разбитую чашку не склеить», и «в одну и ту же реку не войти дважды» , кажутся такими нелепыми... можно всё в этой жизни, было бы желание. А вот возможность...

Её у нас, кажется, больше нет.

Она ускользает, как секунды, оставшиеся до конца его вздоха.

Тяжелое хриплое дыхание наполняет тихую комнату. Это не дыхание здорового человека. Это дыхание человека, цепляющегося за жизнь из последних сил. Так же сильно, как его руки сейчас цепляются за меня.

— Как же давно я тебя не обнимал, родная... как будто целую жизнь. Как же много я потерял, Аленька моя.

Время замирает. Секунды ускользают, как песок сквозь пальцы. Драгоценные и последние.

Других у нас больше не будет.

Его руки слабнут на моей талии, когда за спиной слышатся шаги. Это вернулись девчонки. Вера Семеновна продолжает эхом всхлипывать где-то в коридоре.

Я оборачиваюсь к ним с глазами, полными слёз.

— Врача, — хриплю не своим голосом, — любого, быстро!

Только, что-то подсказывает, он в любом случае уже опоздал...